— Сиделка стоит сорок тысяч. Вот и думай, как хочешь, — бросила сестра, застегнула свою пуховку и, не глядя, потянула за собой дверь. Сквозняком пахнуло сыростью из подъезда — и хлопок. Тишина. Только гул стиральной машины из ванной и тиканье часов под телевизором.
Лариса стояла посреди кухни, держа ложку над тарелкой — борщ остыл, в нём подсиневшее масло плавало отдельными пятнами. Она опустила ложку, тяжело вздохнула. Из комнаты доносился кашель.
— Мам, я сейчас, — сказала она громче, чем нужно, и пошла по скрипучему полу.
Мать лежала в диване, под одеялом, глаза открыты, смотрит куда-то на потолок. Телевизор шипел без звука, на экране мелькали лица.
— Чего кричишь-то? Я не глухая, — сказала мать, не поворачиваясь.
Лариса подоткнула ей одеяло, поправила подушку. От неё пахло лекарствами и чем-то сыроватым, как старые простыни в неотапливаемом доме.
— Ты суп поешь?
— Не хочу.
— Надо.
— Слушай, ты как палач... — мать усмехнулась. — Всё заставляешь.
Лариса села на табурет у кровати. В голове звенело. Четыре недели без выходных, даже на работу не ходила — отпуск за свой счёт. Сестра Таня обещала помочь, но всё заканчивалось словами: "У меня дети, мне некогда, у тебя спокойнее работа".
— Танька звонила? — спросила мать.
— Звонила.
— Что говорит?
— Что сиделка стоит сорок тысяч. Пусть, говорит, я сама решаю, где брать.
Мать вздохнула, отвернулась к стене.
— Значит, сама решай...
Лариса встала. Пошла на кухню, налила себе чаю из заварника — давно остывшего. Вода мутная, на поверхности кружок жира от предыдущего кипячения. Она всё равно выпила. Хотелось тепла, хоть какого. Но в квартире холодно, батареи едва тёплые.
На стуле — мятая Танина сумка, забытая с выходных. Наверняка придёт за ней только через месяц. Всё Таня — быстро, наскоро, между делом. "Ты же ближе. Тебе проще". Проще.
В дверь позвонили.
— Сейчас, — крикнула Лариса.
На пороге стояла соседка Клава, в пуховом платке, с банкой маринованных огурцов.
— Слышу, сестра твоя опять приезжала? Стукнула дверью аж весь этаж вздрогнул. Как вы там?
— Живём.
— Мать не лучше?
— Так бывает — вроде и ходит, и дышит, а сама всё меньше становится.
Клава кивнула.
— Тебе тяжело одной. Мужика бы помощника, а нету ведь.
— Мужика, — усмехнулась Лариса. — Да он сбежал бы через три дня.
Посмеялись. Потом Клава понизила голос:
— Сиделку-то берите. Хоть часть дня свободна будешь.
— Да знаю. Только где взять сорок тысяч?
— А Таня?
— А Таня в свадебном салоне теперь работает. Ей важнее прически, чем мать.
Лариса отвернулась к окну. За стеклом — серое небо, капли по стеклу сбегают вниз, слева-направо, медленно. Слякоть. Люди идут с зонтами, кто-то держит букет. Январь, а ощущение — будто октябрь бесконечный.
Вечером мать позвала.
— Иди сюда.
Лариса вошла, выключила телевизор.
— Деньги у тебя есть?
— Немного.
— Возьми вон из серванта, в пачке с фотографиями. Там пенсию я откладывала.
— Мам...
— Возьми, говорю.
— Не надо. Это твоё.
— Моё, да твоё теперь. Таня не придёт. Не обманывай себя.
Лариса не ответила. Взяла плед, укрыла мать поверх одеяла. Казалось, она вот-вот растворится под ним — маленькая, хрупкая, будто палочка. Села рядом, смотрела, как мать медленно засыпает. По стене скользили отблески от фар машин.
Утром в квартире пахло пригоревшей кашей. Лариса отвлеклась — телефон звякнул. Таня.
— Ты брала деньги из серванта? — сразу в голосе сухость, раздражение.
— Зачем?
— Мама сказала, что тебе отдала.
— Ну отдала...
— Ясно. — Пауза. — Только учти, я ведь тоже рассчитывала на эти деньги. Машину чинить надо.
Лариса молчала.
— Ты не одна живёшь в мире, Ларис, — продолжала сестра. — Мама наша общая. И долги тоже общие.
— А ухаживать — тоже общая?
— Не начинай. У меня жизнь, дети, работа. Не могу я там сидеть днями.
— Значит, у тебя жизнь, а у меня... — Лариса не договорила. — Ладно, потом поговорим.
Бросила трубку. Посидела на лавке у окна. Из ванной — гул стиральной машины, та самая постоянная, убаюкивающая трель — будто комары в голове. Хотелось разбить этот шум тарелкой. Но тихо. Некому слушать.
К вечеру позвонил мастер по ремонту стиралки — пришёл, возился, нашёл «ноготь» в фильтре. Ушёл, пахнущий табаком и холодом.
Когда стемнело, Лариса пошла вынести мусор. В подъезде воняло хлоркой и мокрой шерстью. Лампочка перегорела, ступеньки скользкие. Возвращаясь, услышала из квартиры телефонный звонок. Долго звонил, настойчиво. Сбросила сапоги, поспешила.
— Алло?
— Это Таня. Маму не беспокоить. Я тут подумала... может, всё-таки в дом престарелых?
— Что?!
— Ну а что? Там уход, врачи. Не мучай себя.
— Тебе легко говорить! — сорвалась Лариса. — Ты хоть раз видела, как она ночью плачет? Когда зовёт отца, которого двадцать лет как нет?
— Ларис, не начинай истерики. Мы взрослые люди. Надо трезво мыслить.
— Трезво... — переспросила Лариса тихо. — Трезво, значит.
Она положила трубку.
Поздний вечер. В комнате полумрак. Мать спала, лицо бледное, губы дрожат, будто разговаривает с кем-то во сне. Лариса сидела рядом и гладила её руку.
— Как же это всё вышло, мам...
— Что вышло? — шепнула мать, не открывая глаз.
— Ничего. Спи.
Она встала, пошла на кухню, достала из пачки с фотографиями те самые деньги. Фотографии — молодая мать, отец, она и Таня, море, пирожки в фольге, белый сарафан. Сколько тогда стоили сорок тысяч? Пару лет жизни без тревоги.
Лариса сложила купюры, посидела. Потом встала и набрала номер из объявления на полке:
— Алло, это по объявлению. Да. Мне нужна помощь. С мамой... Да, срочно. — Пауза. — Хорошо, приезжайте завтра после обеда.
Она положила телефон и вдохнула. Что-то подобное облегчению коснулось внутри. Может, не всё ещё потеряно.
Из комнаты — шорох, будто кто-то встал.
— Мам? — крикнула Лариса.
Тишина. Только скрип половиц.
Она зашла — диван пуст.
Оглушающая тишина. Только телевизор слабым светом освещал одеяло, сброшенное на пол.
Лариса замерла, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.
И тут в коридоре щёлкнул замок входной двери...