— Ты пожалеешь, что ушла! Кому ты нужна в свои годы! — голос сорвался, эхом ударил в стену кухни.
Надежда не повернула головы. Молча застегнула старую сумку, которую он когда-то дарил на день рождения — «ещё хорошая, зачем новую». Ремешок порвался на углу, и теперь она держала его рукой. Как будто так и надо — крепиться, пока не оторвётся совсем.
Он стоял у окна в вытянутом свитере, босиком, злой и растерянный. На подоконнике — остывший борщ, недоеденный с обеда. Вилка торчала прямо из тарелки.
— Всё, Надя, да? Куда теперь? К дочери? Смешно! Она тебя неделю потерпит — и обратно приползёшь! — усмехнулся и отвернулся, будто спорил сам с собой.
Она посмотрела на него без злости. Просто устала. Сколько можно объяснять человеку, который никогда не слушал?
— Не приползут. Приходят, когда зовут, — тихо сказала она. — А зовут не всегда.
Молча натянула пальто, в котором ещё осенью собирала яблоки на даче. Ветер с улицы нюхнул в прихожую — холодный, сырой.
Он не остановил. Только дверь захлопнулась, громко. Скрипнула от старости.
Утро было серое, туманное. В подъезде пахло мокрой шерстью — соседская собака где-то пробежала, оставив следы. Надежда шла вниз медленно, держась за перила. Муж за последние годы всё прибил к дому: полки, замки, привычки. Даже лифт починил — "чтоб не ворчала". А всё равно ворчала. Только теперь лифт не работал, и она шла пешком, как всегда.
На улице — промозгло. Тротуар блестел солью, ноги скользили.
Она дошла до остановки. Автобус шёл редко, люди вокруг молчали, прятались в воротники. Всё, как в её жизни: вроде идут рядом, но каждый сам себе.
Первый день без него казался неловким, как в чужой квартире. Она сняла комнату у старушки, через знакомую. Старушка была приветливая, но любопытная. Всё расспрашивала, как вышло, что Надежда «вдруг» ушла после тридцати лет брака.
— Так не бывает «вдруг», — ответила Надежда. — Бывает, наконец.
Дочь, Марина, отреагировала спокойно. Даже слишком.
— Мам, ты уверена? Может, подождать, обдумать?
— Я обдумывала тридцать лет, — сказала Надежда, — хватит.
— Ну... ты же без работы. Как дальше?
Она только пожала плечами. В молодости работала медсестрой, потом он настоял: "Сиди дома". Так и сидела. Теперь — поздно возвращаться, но не поздно жить.
Первые недели тянулись нерешительно. Утро, чай, газета. Старушка смотрела сериалы и любила громко обсуждать героев. Надежда слушала, кивала, вставляла реплики. Иногда смеялась.
Смех — редкий зверь, отвыкла.
Иногда подходила к окну, смотрела вниз — двор, снег серый, машины покрыты наледью. Где-то за этими домами — их квартира. Там, где сейчас он. Уверенно ходит по кухне, ворчит, ищет носки. Там её место — или уже не её?
Вечером позвонил.
— Тебе хорошо, да? Герой-одиночка? Думаешь, легко без меня?
Она молчала. Телефон потрескивал. Он ждал оправданий — не дождался.
— Я к делу. Коммуналку оплатишь свою долю?
— Оплачу, — сказала она. — Деньги будут — оплачу.
Он вздохнул — усталый, раздражённый.
— Всю жизнь с тебя толку ноль... Ладно. Смотри, чтоб потом не звонила, когда плохо станет.
Она нажала «отбой» и положила телефон на стол.
На кухне было тихо. Холодный чай, в окне серое небо. Вдалеке — телевизор из соседней комнаты гудел, старушка смеялась над чем-то. Надежда закрыла глаза. Хотелось плакать, но не получалось. Всё кончилось где-то глубже, чем слёзы.
Прошёл месяц. Она устроилась в аптеку помощницей — подносила товар, убирала, улыбалась покупателям. Сначала знакомые косились: «Ты? После стольких лет?», потом привыкли. В аптеке пахло лекарства и надеждой. Люди приходили усталые, испуганные. Она научилась сочувствовать правильно — без громких слов.
Однажды вечером задержалась допоздна — пересчитывала товар. Директор подошёл, тихий мужчина с добрыми глазами.
— Надежда Сергеевна, вам не тяжело?
— Тяжело. Но это другое тяжело, — улыбнулась.
Он кивнул.
— Иногда это лучшее, что может быть.
К весне она успокоилась. Купила новый шарф — яркий, синий. Когда завязывала его на улице, одна женщина восхищённо сказала:
— Вам идёт.
Надежда смутилась. Не помнила, когда в последний раз ей такое говорили.
И вдруг — вернулся страх. Телефонные звонки стали чаще. Иногда он молчал. Иногда просто выдыхал в трубку.
— Ты, может, вернёшься? — наконец сказал однажды, будто невзначай.
— Зачем?
— Ну… как раньше.
— Как раньше — не будет.
После разговора она долго не могла уснуть. В темноте слышался скрип половиц, гул отопления. В груди было пусто, но тихо. Боль ушла.
Весной он позвонил снова, голос мягкий, вкрадчивый.
— Я заболел немного. Температура, кашель. Аптеку-то где знаешь? Зашла бы, принесла...
Она пришла. Принесла. Заботливо поставила лекарства на стол. Квартира та же, только старая, пыльная, будто без неё всё замерло.
Он лежал на диване и смотрел так же, как раньше — снисходительно.
— Знала ведь, что вернёшься, — сказал.
— Я не возвращалась, — спокойно ответила Надежда. — Зашла — и уйду.
Он хмыкнул, взгляд усталый, но всё ещё с вызовом.
— Думаешь, кто-то другой тебя примет, старушку?
Она молча достала из сумки таблетки, положила рядом.
— Тут дозировка, на пять дней. Потом — к врачу.
— А потом? — спросил он.
— Потом и решай сам.
Она вышла, не оглянувшись. На улице моросил дождь.
Через неделю он снова позвонил.
— Надя... Я, наверное, тогда перегнул. Там, в тот день.
— Бывает.
— Слушай... Может, встретимся просто. Поговорим.
— Поговорим, — сказала она.
Они сидели в кафе у окна. Он говорил об одиночестве, о пустоте. Был уже не злой, а потерянный. Пальцы дрожали, когда держал чашку.
— Я всё время думаю, как мы жили, — сказал он. — Там же тепло было, согласись?
Она смотрела на его руки. Когда-то эти руки делали всё — починить, построить, накричать. Теперь — обвисли, ослабли.
— Было тепло, — сказала она. — Но не от тебя.
Он опустил глаза. Молчали. За окном двигались люди, в кафе играла тихая музыка. У каждого — своя жизнь, свои расстояния.
После встречи она шла домой пешком. Было легко. Легче, чем за последние годы.
Дома открыла дверь, зажгла свет — и застыла.
На столе, аккуратно, лежала повестка из суда.
Он подал заявление на раздел квартиры.
Надежда тихо опустилась на стул. Внутри — снова стук, ломкий, больной. Но теперь она знала: назад дороги нет.
За окном — темнота, мокрый асфальт, редкие машины.
Телефон зазвенел. На экране — его номер.
Она долго смотрела. Потом нажала «принять».
— Надя... Я передумал. Не приходи завтра.
— Почему?
— Просто... не приходи.
— Что случилось?
Пауза. Тяжёлое дыхание.
— Узнаешь завтра.
Связь оборвалась.
Надежда сидела в тишине, слушала, как в другой комнате гудит стиральная машина, и чувствовала, как холодно стало в квартире.
Что-то начиналось снова. Или заканчивалось.