— Опять? — голос у него был ровный, но со знакомой жилкой раздражения. — Ты куда, Люд?
— На работу, куда же ещё, — тихо ответила она, застёгивая старую куртку, с упавшей пуговицей на манжете.
— На какую работу? Ты ж на пенсии, — он отложил газету, не глядя. — На пенсии, Люд, дома сидят. А не носятся по ларькам и магазинам.
Она не ответила. Только повязала шарф, вытащила из кармана ключи. В прихожей пахло свежим хлебом и слабым запахом валенок — старыми, сушеными на батарее.
— Нормальным женщинам хватает пенсии, — продолжал он, наращивая привычное ворчание. — А ты всё копишь, копишь… На что, интересно?
Людмила закрыла дверь аккуратно, будто боялась шумом испортить привычное утреннее молчание квартиры. Щёлкнул замок, и тишина осталась за спиной. На улице было темно, хотя часы показывали почти девять. Серое небо, дождь со снегом — противная январская мешанина.
Она шла к автобусу, держа сумку двумя руками, чтобы не намокло дно. Под ногами слякоть, от промокших пальцев перешёл холод к плечам. Хотелось кофе — горячего, сладкого, но до смены оставалось двадцать минут.
Работа — в пекарне. Три часа утром, потом два вечером. За смену — восемьсот рублей. Полгода назад она бы постеснялась. Сейчас — руководительница улыбнулась тепло, взяла без лишних вопросов. «У вас аккуратные руки. Главное — спокойно работайте».
Она и работала. Спокойно. Замешивала тесто, лепила рогалики. Молча, с тем самым упорством, которому научилась ещё в восьмидесятые, когда за всё надо было отвечать сама.
Вечером, дома, пока он дремал под телевизор, Людмила доставала старую коробку из-под обуви. Складывала туда купюры. Не копейки, нет — маленькие, по чуть-чуть, но с упрямством. На крышке ручкой — «Море».
Когда-то они с ним ездили. В Крым, в Адлер. А потом — «ты что, дорого». «Да и что там смотреть». И всё. Все двадцать лет — дача, гараж, телевизор.
Теперь — другое. Теперь она копила на море одна.
Утренние смены стали для неё глотком воздуха. Девчонки — молодые, смешливые, иногда дёрзкие, но вежливые с ней. «Людмила Ивановна, вы как наша мама, честно!»
Она улыбалась, не спорила.
Потом шли разговоры на кухне. О дочерях, о внуках, о ценах.
— А мой как услышал, что я подрабатываю, чуть с дивана не упал, — делилась кассирша Зоя, устало вытирая тряпкой прилавок. — Говорит, «стыдно мне перед соседями». А я ему: «Ты ж не голодаешь, чего стыдно-то?» Они, мужики, Люд, не изменились. Всё те же. — И хмыкнула.
Людмила понимала. Слова Зои ложились как знакомая песня. С той разницей, что раньше она бы промолчала. А теперь всё чаще хотелось ответить.
— Может, им просто страшно? — как-то сказала она. — Что мы можем и без них.
Зоя повернулась с таким лицом, будто услышала крамолу, и засмеялась:
— Тебя бы в психологи, Людмила Ивановна.
Дома он всё больше молчал. Иногда спрашивал через плечо:
— Ты когда уже наиграешься?
— А я и не играю, Вить, — спокойно отвечала она. — Мне нравится.
Он хмыкал, включал новости, щёлкал пультом.
— Женщина должна отдыхать, а не таскаться.
— А я отдыхаю, — улыбалась Людмила. — Только по‑своему.
Иногда, правда, ночью просыпалась и смотрела на потолок. Сомневалась. Зачем ей это нужно, этот труд, грязная форма, усталость после тяжёлых мешков с мукой?
Но вспомнила: летом — поезд, вокзал, чемодан. Морской воздух. Её собственный билет.
И ещё она вспомнила, как он однажды, лет десять назад, сказал:
«Без меня ты и дня не проживёшь».
Вот и проверяла теперь.
Однажды вечером, возвращаясь домой, она застряла у подъезда — ключ не поворачивался. Мороз прижал, метал замерз. Там же, на площадке, стоял Миша с шестого. Молодой парень, сосед.
— Давайте помогу, Людмила Ивановна.
— Спасибо, — она неловко улыбнулась. — Замок опять барахлит.
— Парень сбегал, прыснул, провернул ключ. Щёлкнуло.
— Всё, теперь пойдёт. — И добавил почти шепотом: — А муж у вас ворчливый. Я вчера слышал, как вы ругались.
— Ну, бывает, — тихо. — Мы сорок лет вместе.
Улыбнулась, но внутри защемило. Что-то чужое, неловкое от того, что сосед слышал их кухонные перепалки.
В феврале Людмила неожиданно пригласила к себе двоюродную сестру Лиду. Та недавно овдовела, всё ныла, что дома стены давят. Пришла с тортом, в пуховике. Долго сидели, пили чай, рассказывали.
— Раньше мы думали, главное — терпеть, — сказала Лида, глядя на огрызок свечи на столе. — А теперь думаю: а чего мы терпели?
Людмила молча мешала ложкой сахар.
Из комнаты донёсся голос Вити, привычный, раздражённый:
— И что, опять сплетни? Всю жизнь вы с ней языками чешете.
Секунды тянулись вязко. Лида посмотрела на неё и тихо сказала:
— У тебя глаза потухшие, Люд. Ты живёшь, как будто тебя здесь нет.
Это ударило. Потому что правда.
После того вечера Людмила долго ходила на работу с камнем внутри. Всё делала машинально, слушала девчонок, смеялась, но где-то глубоко рос ком.
В марте он полез в её коробку. Может, от скуки, может, нарочно.
Когда вернулась, всё лежало на кухне — купюры, мелочь, записка «Море».
Он сидел с газетой.
— А это что у нас?
Она застыла на пороге.
— Деньги.
— Вижу. На какие шубы копишь?
— Не на шубу.
— А, на морюшко. — насмешливо. — Смешная ты, Люд. Думаешь, кто-то ждёт тебя там?
Она молчала. Чайник закипал, шумел, как ветер. В ушах пульсировало.
— Если тебе скучно — заводи подруг, кружок, чего угодно. Но вот эти глупости прекрати, — он сказал «прекрати» ровно, как директиву. — Я тебе не позволю бегать, как молодая студентка.
Она подошла к столу, складывала обратно купюры. Руки дрожали.
— Ты мне не командир, Вить.
— Что сказал? — он поднял голову. — Повтори.
Она посмотрела на него спокойно. Впервые без страха, без привычного «да ладно».
— Я сказала: не командир.
Они стояли так, как два чужих человека, и только тикали часы.
На следующий день она пришла в пекарню раньше и попросила лишнюю смену.
Вечером купила новый чемодан. Небольшой, с голубыми молниями и смятой этикеткой «распродажа».
Дома он не заметил.
Поздним вечером она достала коробку «Море» и пересчитала купюры. Почти тридцать тысяч. До мая — хватит билет и жильё. Остальное — потом.
Она сидела с этой коробкой на коленях и вдруг заплакала. Не громко — как-то глухо, сдержанно. Не от жалости, а от странного чувства, которое давно не испытывала: облегчения.
Утром он проснулся раньше обычного. Кофе в чашке остыл, телевизор бубнил новости. Людмила стояла у окна, руки на подоконнике, взгляд в серое небо.
— Ну что, надумала бросить всё это? — спросил он.
— Нет, — ответила тихо. — Надумала другое.
Он хотел что-то сказать, но в этот момент с кухни раздался звонок — мобильник. Людмила повернулась, взяла трубку.
— Да, я. …Да, согласна.
Пауза.
— Да, одна.
Она повернулась к Вите. В её глазах больше не было ни страха, ни усталости.
— Это турагентство, — сказала она спокойно. — Я купила билет.
Он усмехнулся:
— Куда собралась, старая? К морю, одна?
— Да.
Молчание стало густым.
Он хмыкнул, будто не поверил.
А она отвернулась и пошла собирать чемодан.
В этот момент с кухни тихо капнула вода — кран опять потёк. Скрипнула форточка. И с улицы донёсся гул автобусов, как будто кто-то где-то уезжал.
Людмила оглянулась на комнату.
Телевизор мигнул, одинокая чашка с остывшим кофе.
Она вздохнула и тихо закрыла дверь.
В прихожей послышался звук шагов — медленных, решительных.
А потом в дверном проёме появилась фигура Вити.
В руках он держал ту самую коробку из‑под обуви.
— Люд… — сказал он, немного охрипшим голосом. — А это зачем ты взяла?
Она посмотрела — и застыла.
В коробке не было денег. Только пустая записка с надписью:
«Море».