Каждое утро одно и то же. Метро, эскалатор, выход на Адмиралтейскую. Потом через сквер, мимо старых лип, вдоль гранитной набережной. Семнадцать минут, если не торопиться. Надежда Тимофеева знала этот маршрут наизусть – каждую трещину в асфальте, каждую скамейку, каждый поворот.
Ей было ближе к сорока, и она давно перестала считать это проблемой. Работа, дом, снова работа. Одиннадцать лет в одной и той же строительной фирме, одиннадцать лет одних и тех же отчётов. Квартира была маленькой, зато близко к метро. Главное – удобно. Она повторяла это себе так часто, что почти поверила.
Октябрь выдался холодным. Надежда застегнула бежевое пальто до последней пуговицы и поправила шарф. Ровно, по линейке – она не терпела небрежности даже в мелочах.
Художника она заметила в понедельник.
Он сидел на складном стуле у парапета, перед ним – мольберт, рядом – потёртый чемоданчик с красками. Мужчина за пятьдесят, может, ближе к шестидесяти. Тёмные волосы, кое-где тронутые белым, лицо спокойное, внимательное. Надежда прошла мимо, скользнув взглядом по холсту.
На холсте была женщина. Незнакомая.
Во вторник она снова увидела его на том же месте. И в среду. И в четверг. Каждый раз он рисовал кого-то другого – мужчину с собакой, девушку с книгой, пожилую пару на скамейке. Люди на его портретах выглядели странно. Не то чтобы непохоже, но как-то иначе. Словно он видел в них что-то, чего они сами не замечали.
Надежда ловила себя на том, что замедляет шаг.
А он смотрел. Не на мольберт – на неё. Каждый раз, когда она проходила мимо, его глаза следили за ней несколько секунд. Потом возвращались к работе. Это было странно. Никто не смотрел на неё так давно. Никто вообще не смотрел.
В пятницу он её окликнул.
– Подождите.
Надежда остановилась. Не сразу – прошла ещё пару шагов, потом замерла. Обернулась.
– Вы мне?
– Вам.
Голос у него был негромкий, с хрипотцой. Как у человека, который больше слушает, чем говорит. Он поднялся со стула, подошёл ближе. Она заметила его руки – длинные пальцы, подвижные, на правой руке указательный чуть искривлён. Старый перелом, подумала она машинально.
– Я вас нарисовал, – сказал он. – Вчера. Хотите посмотреть?
Надежда хотела сказать «нет». Хотела сказать «мне некогда». Хотела просто уйти. Но вместо этого кивнула.
Он достал из чемоданчика небольшой холст. Протянул ей.
На портрете была она. Бежевое пальто, шарф, знакомый силуэт. Но лицо... Губы чуть приподняты. В глазах – что-то похожее на надежду. Она выглядела моложе. Или нет, не моложе – живее.
– Это не я, – сказала Надежда.
– Это вы.
– Я не улыбаюсь. Я никогда так не улыбаюсь.
– Знаю, – он кивнул. – Но так должно быть.
Она подняла глаза.
– Что это значит?
Он не ответил. Просто смотрел на неё – спокойно, без вызова. Как врач, который уже поставил диагноз и ждёт, пока пациент сам это поймёт.
– Как вас зовут? – спросила она.
– Игорь. Игорь Сергеевич. А вас?
– Надежда. Можно Надя.
Он кивнул. Ничего не сказал про имя, просто принял его как факт.
Она не знала, что на это ответить. Постояла ещё секунду, потом спросила:
– Сколько я должна? За портрет.
– Ничего.
– Так не бывает.
– Бывает, – он пожал плечами. – Возьмите. Это подарок.
Надежда взяла холст. Пальцы коснулись его пальцев – случайно, на мгновение. Она отдёрнула руку.
– Спасибо, – сказала она и пошла дальше.
Он не окликнул её снова.
***
Вечером Надежда поставила портрет на комод в спальне. Смотрела на него долго, пока за окном не стемнело совсем.
Женщина на портрете улыбалась. Та же одежда, та же причёска, но совсем другой человек. Кто-то, у кого есть причина радоваться утру. Кто-то, кто ждёт чего-то хорошего.
Надежда не помнила, когда сама ждала чего-то хорошего.
Ей было тридцать восемь. Родители умерли пять лет назад, один за другим, с разницей в полгода. Друзья? Были когда-то, в институте. Потом разъехались, растерялись. Осталась работа. Цифры, отчёты, сроки. И квартира на девятом этаже с окнами на шумную улицу.
Так должно быть.
Она повторила эту фразу вслух. Получилось странно. Как вопрос, а не как утверждение.
***
В субботу Надежда вышла из дома, хотя не планировала. Сказала себе – просто прогуляться. Но ноги сами понесли её к набережной.
Игорь был на месте. Рисовал мальчика лет десяти – тот крутился на скамейке, мать пыталась его удержать.
– Ещё минуту, – сказал Игорь. – Почти готово.
Надежда остановилась в стороне. Смотрела, как он работает. Кисть двигалась уверенно, точно. Никаких лишних движений. Словно он заранее знал, где должен быть каждый мазок.
Мальчик на портрете вышел серьёзным. Сосредоточенным. Не таким, каким был в жизни – вертлявым, нетерпеливым. Другим.
Мать посмотрела на холст и замолчала. Потом сказала тихо:
– Это он. Настоящий он.
Игорь кивнул. Принял деньги, сложил мольберт.
– Вы пришли, – сказал он, не поворачиваясь к Надежде.
– Пришла.
– Почему?
Она не знала. Или знала, но не хотела признаваться.
– Хотела спросить, – сказала она наконец. – Почему вы рисуете людей... такими?
– Какими?
– Не такими, какие они есть. А какими-то другими.
Он обернулся. Посмотрел на неё долго, задумчиво.
– Потому что это и есть они, – сказал он. – Просто они сами об этом забыли.
– Это философия?
– Это наблюдение, – он чуть улыбнулся. – Хотите кофе? Тут за углом есть приличное место.
Надежда хотела отказаться. Вместо этого сказала:
– Хочу.
***
Кафе было маленьким, с запотевшими окнами и запахом корицы. Игорь заказал два американо.
– Вы здесь каждый день работаете? – спросила Надежда.
– Когда погода позволяет. В дождь сижу дома.
– А дом где?
– Недалеко. Старый дом на Большой Морской. Бывшая коммуналка. Половина комнаты – мольберты и холсты, половина – кровать и чайник.
Она представила. Высокие потолки, скрипучий паркет, свет через огромные окна. Совсем не похоже на её квартиру.
– Давно рисуете?
– Восемь лет.
– А до этого?
Он помолчал. Крутил чашку в руках – тех самых, с длинными пальцами и искривлённым указательным.
– До этого я был врачом.
Надежда вздрогнула. Не ожидала.
– Врачом?
– Хирургом. Двадцать лет в городской больнице.
– И что... что случилось?
Он посмотрел в окно. Там, за стеклом, шли люди – торопились, опаздывали, не замечали друг друга.
– Это длинная история, – сказал он. – Не для первого разговора.
Надежда кивнула. Не стала настаивать.
– А вы? – спросил он. – Чем занимаетесь?
– Бухгалтер. Строительная фирма. Одиннадцать лет.
– Нравится?
Она открыла рот, чтобы сказать «да». Или хотя бы «нормально». Но вместо этого сказала правду:
– Нет.
Он кивнул. Словно и не ожидал другого ответа.
– Почему тогда не уйдёте?
– А куда? – она развела руками. – Мне тридцать восемь. Ипотека выплачена, но надо на что-то жить. И потом... я ничего другого не умею.
– Умеете, – сказал он спокойно. – Просто ещё не знаете что.
Она хотела возразить, но он уже встал.
– Мне пора. Холодает – надо занести вещи домой.
Надежда тоже поднялась.
– Спасибо за кофе.
– Не за что, – он улыбнулся. – Приходите завтра. Если захотите.
Она не ответила. Но они оба знали, что она придёт.
***
В воскресенье шёл мелкий дождь. Надежда всё равно пришла. Игорь сидел под большим чёрным зонтом, мольберт укрыт полиэтиленом.
– Вы безумный, – сказала она вместо приветствия.
– Возможно, – он кивнул. – Но здесь хороший свет даже в пасмурную погоду. А дождь скоро кончится.
Она встала рядом. Достала свой зонт – он был меньше, и ей пришлось подойти ближе.
– Расскажете про хирургию? – спросила она. – Почему ушли?
Он долго молчал. Смотрел на воду – свинцовую, холодную.
– Я работал хирургом двадцать лет, – сказал наконец. – Двадцать лет спасал людей. Или думал, что спасаю. А потом не спас.
– Что произошло?
– Пациент. Мужчина, сорок три года. Обычная операция – аппендицит. Я делал такие сотни раз.
Он замолчал. Надежда ждала.
– Осложнение. Кровотечение. Я не успел, – голос стал глуше. – Он умер на столе. У него осталась жена и двое детей.
– Это... это была ваша вина?
– Комиссия сказала – нет. Непредвиденная реакция организма. Такое случается. Один на тысячу.
– Тогда почему...
– Потому что я держал скальпель, – он повернулся к ней. – Мои руки были последним, что он чувствовал. И я не справился.
Надежда не знала, что сказать. Она думала о цифрах в своих отчётах. Ошибка там – это неправильный баланс. Неправильная сумма. Никто не умирает.
– Вот тогда я и сломал палец, – он поднял правую руку, показал искривлённый указательный. – Ударил кулаком по столу в ординаторской. Глупо, да?
– Нет, – сказала она тихо. – Не глупо.
– После этого не смог держать скальпель. Физически мог, а вот здесь, – он коснулся виска, – уже нет. Рука не слушалась. Комиссия сказала – посттравматический синдром. Предложили терапию. Я отказался. Написал заявление и ушёл.
Дождь стихал. Небо светлело на западе.
– А потом что?
– Год ничего не делал. Жена терпела, сколько могла. Дочь уехала учиться. Я просто сидел дома и смотрел в стену.
– И как вы... как начали рисовать?
Он чуть улыбнулся.
– Случайно. Купил набор красок в магазине – хотел чем-то занять руки. И нарисовал портрет. Жены. Она посмотрела и заплакала. Сказала – это она. Настоящая она. Та, которой хотела быть.
– И тогда вы поняли?
– Тогда я понял. Я не могу вылечить тело. Но могу попробовать вылечить взгляд. Показать людям, какими они могут быть. Какими должны быть.
Надежда молчала. Смотрела на воду.
– А ваша жена... – начала она.
– Умерла три года назад, – сказал он спокойно. – Сердце. Быстро, без мучений. Я был рядом.
– Мне жаль.
– Мне тоже.
Они стояли рядом ещё несколько минут. Дождь совсем прекратился. На западе пробилось солнце.
– Я пойду, – сказала Надежда.
– Конечно.
Она сделала шаг, потом обернулась.
– Спасибо. За то, что рассказали.
– Спасибо, что выслушали, – ответил он.
***
В понедельник Надежда пришла на работу и весь день смотрела в монитор, не видя цифр. Думала о портрете. О женщине с улыбкой. О словах «так должно быть».
Во вторник купила новую блузку. Не бежевую – терракотовую. Такую она никогда не носила.
В среду надела её на работу. Коллега Людмила спросила:
– Ты что, на свидание собралась?
Надежда не ответила. Но улыбнулась.
В четверг позвонила в школу рисования. Записалась на вечерние курсы. Не знала зачем – просто захотелось.
В пятницу взяла два стаканчика кофе и пошла на набережную.
Игорь был на месте. Рисовал старика в шляпе – тот позировал с достоинством, как актёр.
– Привет, – сказала Надежда.
Он поднял голову. Улыбнулся.
– Привет.
Она протянула ему кофе.
– Это вам. За тот раз.
– Спасибо.
Старик ушёл. Игорь убрал мольберт, и они сели на скамейку. Пили кофе, смотрели на реку.
– Я записалась на курсы рисования, – сказала Надежда.
– Зачем?
– Не знаю. Просто захотелось попробовать.
Он кивнул.
– Это хорошо.
– Вы думаете, у меня получится?
– Не знаю, – он пожал плечами. – Но это не главное.
– А что главное?
– Главное – что вы захотели попробовать.
Она допила кофе. Помяла стаканчик в руках.
– Игорь Сергеевич...
– Просто Игорь.
– Игорь, – она помедлила. – Можно я буду приходить? Иногда?
– Можно, – сказал он. – Даже нужно.
***
Прошёл месяц.
Ноябрь был холоднее обычного. Надежда сменила бежевое пальто на тёмно-синее – его она нашла в секонд-хенде, почти новое, с большими карманами. Оно было совсем не практичным, но ей нравилось.
Она ходила на курсы по вторникам и четвергам. Рисовала плохо – линии выходили кривыми, пропорции съезжали. Но преподаватель говорил, что главное не техника, а умение видеть. Этому можно научиться.
По выходным она приходила на набережную. Приносила кофе или термос с чаем. Сидела рядом, пока Игорь работал. Иногда они разговаривали. Иногда просто молчали.
Она узнала, что у него есть дочь в Москве. Что он любит Шостаковича и терпеть не может телевизор. Что по утрам делает зарядку на балконе, даже зимой.
Он узнал, что она коллекционировала марки в детстве. Что её любимый фильм – «Осенний марафон». Что она до сих пор помнит наизусть стихи, которые учила в школе.
Они не говорили о будущем. Не называли то, что между ними происходило. Просто были рядом.
И Надежда заметила, что стала улыбаться. Не специально – просто так выходило. Утром, когда шла на работу. Вечером, когда возвращалась домой. Губы сами приподнимались.
Она не сразу это заметила. А когда заметила – испугалась. Потом успокоилась.
Так должно быть.
***
В последнюю субботу ноября было солнечно. Холодно, но ясно. Небо синее, вода блестела.
Надежда пришла на набережную раньше обычного. Игорь уже расставлял мольберт.
– Сегодня хороший свет, – сказал он.
– Да.
– Хотите позировать?
Она вздрогнула.
– Что?
– Хочу нарисовать вас ещё раз.
Надежда вспомнила тот первый портрет. Женщина с улыбкой. Надежда в глазах.
– Зачем?
– Хочу посмотреть, – он прищурился. – Что изменилось.
Она села на скамейку. Расправила пальто. Не знала, куда деть руки.
– Просто сидите, – сказал Игорь. – Не надо позу держать. Смотрите на воду.
Она смотрела. На блики, на волны, на чаек. Думала о том, какой странной стала её жизнь. Месяц назад она была никем. Серая женщина в бежевом пальто. Цифры, отчёты, пустая квартира.
А теперь?
Теперь она ждала выходных. Ходила на курсы. Надевала терракотовую блузку. Улыбалась.
И всё это – из-за человека, который когда-то не смог спасти пациента.
Игорь работал молча. Кисть двигалась быстро, уверенно. Надежда не видела холста – он стоял спиной к ней.
Через полчаса он сказал:
– Готово.
Она встала. Подошла.
На портрете была она. Тёмно-синее пальто, волосы, подхваченные ветром. И лицо – её лицо. С улыбкой. С надеждой в глазах. Такое же, как на том первом портрете.
Только теперь – похожее.
– Теперь похоже, – сказала она тихо.
– Да, – Игорь кивнул. – Теперь похоже.
Она смотрела на себя. На ту женщину, которой стала. И поняла, что больше не боится.
– Игорь.
– Да?
– Спасибо, – она повернулась к нему. – За всё.
Он положил кисть. Посмотрел на неё – внимательно, как в первый день.
– Это вы сами, – сказал он. – Я только показал.
Надежда качнула головой.
– Нет. Вы не просто показали. Вы дали мне разрешение.
– Разрешение на что?
– Быть такой, – она кивнула на портрет. – Быть счастливой.
Он молчал долго. Потом сказал:
– Это единственное разрешение, которое мы не можем дать себе сами. Поэтому я и рисую.
– Чтобы лечить?
– Чтобы напоминать, – он улыбнулся. – Что так должно быть.
Надежда посмотрела на реку, на небо, на человека рядом. Холод больше не казался холодным. Ветер не казался злым.
Она была там, где должна быть.
С тем, с кем должна быть.
И это было правильно.