Первую мировую войну поручик Русской императорской армии Казимир Румша (на титульном фото) встретил в составе 23-го пехотного Низовского полка – одной из самых прославленных воинских частей к тому моменту с почти 200-летней историей. В августе 1914 года полк в составе 6-й пехотной дивизии XV-го корпуса 2-й армии генерала Александра Самсонова воевал на территории Восточной Пруссии. Поначалу весьма успешно.
«После первых победоносных боев в начале августа нами были взяты сотни пленных германцев, - писал в своих мемуарах офицер. - Это были первые пленные за настоящую войну. Мы отнеслись к ним в высшей степени внимательно и любезно; немецким офицерам пожали руки, сказали слово утешения, и после боя первыми были накормлены пленные германцы, а не свои».
В завязавшихся разговорах выяснилось, что приунывшие немцы уже видели себя во глубине сибирских руд, где короткие перерывы между каторжным трудом будут проводить в ветхих шалашах и юртах, к тому же деля столь ненадежный кров с белыми медведями. Сердобольные низовцы, как могли, успокаивали побежденных противников, уверяя, что в России тем будет житься даже лучше, нежели еще недавно в фатерлянде. В подтверждение этих слов всем колбасникам, у кого мундиры оказались порваны, выдали добротную одежду из полкового обоза. Раненых отделили от здоровых, на ночь разместили по домам, а потом усадили на подводы вместе с русскими товарищами по несчастью.
По его собственному признанию, Румша поражался тому, насколько превратное представление имели немцы о народе, среди которого волею судьбы оказались. Войдя как-то в один из домов только что взятой с боя прусской деревни, поручик обнаружил там очередную партию пленных, которых даже не позаботились разоружить! Пока он выговаривал унтеру, лежавший на кровати раненый германский офицер выпростал из-под одеяла руку и, показывая обручальное кольцо на пальце, жалобно забормотал:
- Frau, Kinder... Verschonen Sie mich!
- Вас обидели? Кто? – поинтересовался Румша, отлично владевший немецким.
- Никто меня не обижал, но, умоляю, пощадите!
«Я подумал, что это бред больного, но здоровые мне объяснили, что при объявлении войны им было сказано начальством, чтобы никто живым в пленъ не сдавался, потому что русские пленных мучают и убивают. Я их успокоил, приказал своим накормить их; офицеру сам принес курицу, чай, печенье Он радовался, как ребенок, что уцелел в бою, что со временем увидит жену и детей и все время лепетал: «Я не знал русских, я не знал русских».
Считавшиеся под защитой Красного Креста немецкие врачи и медсестры вообще были полностью свободны в передвижениях и могли ухаживать за своими ранеными.
Но военное счастье переменчиво: уже в конце августа XIII-й и XV-й корпуса 2-й армии оказались окружены в районе Комусинского леса. Неравный бой длился почти трое суток, но исход его был предрешен. Румша получил серьезное ранение плеча, но вместе с двумя солдатами решил попробовать незаметно пробраться через вражеские порядки.
За ночь удалось проползти кольцо окружения, но рассвет застал смельчаков прямо среди расположения какого-то германского полка. Все трое спрятались в небольшой роще, надеясь отсидеться там до темноты и продолжить путь. Увы, на них буквально наскочил разъезд гвардейских кирасир, один из наших солдат не выдержал, кинулся бежать и был замечен. Немцы взяли пики наперевес и устремились на несчастного. Поручик бросился своему подчиненному на помощь, крича по-немецки: «Стойте, не убивайте! Он безоружен!», тут же получил удар плашмя пикой по голове и потерял сознание. Но знание языка все-таки помогло – офицера приняли за остзейского немца, который в Русской армии было множество, и не только не стали добивать, но даже обошлись со всей троицей «отменно вежливо».
Кавалеристы сдали пленных первой же попавшейся пехотной части, и вот тут-то, как вспоминал Румша, «начались наши страдания, и немецкий язык уже не помогал». Первым делом со всех сорвали погоны, кокарды и значки. Обшарили карманы, найденные деньги объявив военной добычей. Срезали тесаками все снаряжение. Когда поручик попросил оставить хотя бы офицерскую сумку, которая была пробита тремя пулями и спасла ему жизнь, прусский фельдфебель с руганью вырвал планшет у него из рук и забросил в лес.
Всех захваченных окруженцев немцы направили в деревню Мушакен (теперь это польские Мушаки), где пленных, включая раненых и персонал полевого лазарета, выстроили перед артиллерийской батареей. После чего объявили: если по ее позиции будет открыт огонь, всех русских расстреляют.
Следующую партию пленных отвели в местную кирху – якобы для того, чтобы те могли в последний раз помолиться перед казнью. Орга́н, до этого ревевший какой-то победоносный гимн, заиграл похоронный марш.
«Некоторые падали на колени и горячо молились, так как были уверены, что пришел последний час. Другие же, сложив руки на груди, со стиснутыми губами стояли молча перед алтарем, как бы призывая Всевышнего быть свидетелем этой пытки», - вспоминал Румша.
Вдоволь натешившись, немцы вывели всех из церкви и приказали лечь перед изготовившимися к бою стрелковыми цепями, наведя на пленных пулеметы и пообещав, что в случае русской атаки по этому живому щиту будет открыт огонь.
«Но наши, не имея патронов, далеко не доходят до немцев, - продолжает Румша. - Пленных опять уводят в церковь. Опять торжественный гимн органа, сменяемый похоронным маршем. Это была нравственная пытка, сильнее всякой физической».
Следующим неприятным открытием оказалось то, что знак Красного Креста для германцев не имел абсолютно никакого значения. По свидетельству Римши, многие раненые в наших госпиталях при их обстрелах были убиты или вторично ранены. А вот в том, что русские свято чтят международное право, немцы были уверены. Поэтому и выставляли линейки с чужими ранеными перед своими пушками, чтобы избежать контрбатарейной борьбы.
Свидетелем еще одной гнусности противника Румша стал в Хоенштайне (современный Ольштынек в Польше), где подъехавший на коне к выстроенным в шеренгу пленным немецкий офицер приказал всем снять фуражки и принялся бить стеком по головам, приговаривая на ломаном русском:
- Фы, руссише швайне, фсдумал воевать з нами, так фот фам!
Когда стек, наконец, сломался, германец сделал знак своим солдатам, которые штыками закололи несколько человек.
«Около того же города немецкие солдаты с особым удовольствием водили наших пленных смотреть, как тяжелораненых наших солдат грызут голодные немецкие свиньи и при этом объяснили, что лучшей участи русские не достойны, - свидетельствует Румша. - На одной из станций железной дороги к нашему священнику подошел немецкий жандарм, сорвал с груди крест и растоптал его ногами. Когда священник запротестовал, то избил батюшку. У раненого гвардейского офицера жандарм выхватил костыль и ударил им несколько раз по раненой ноге».
Такой расправой оказалось шокировано даже немецкое военное начальство, назначившее расследование мерзких инцидентов. Впрочем, чем оно завершилось, не известно.
«Примеров бессмысленной жестокости было много, - резюмирует Румша. - Я хочу только обратить внимание на то, что это было в начале войны, во время первых наших встреч с немцами, после нашего товарищеского обращения с немецкими пленными. Да, мы тогда еще не ведали, что такое немцы!»
Не хуже кайзеровских вояк лютовали прусские обыватели. Раненые русские пленные были вынуждены идти пешком вместе со здоровыми, ни о каких подводах не могло быть и речи. Тех, кто идти был уже не в силах, несли товарищи (в том числе и раненого Румшу). Оставлять боялись – это означало почти неминуемую смерть: вооруженные трофейными «мосинками» крестьяне из окрестных деревень трудолюбиво добивали беспомощных «московитов».
Мало того, многие немецкие солдаты заставляли пленных – без разбора чинов – тащить свои походные ранцы. Если кто-то пытался отказаться, избивали в кровь, пока не соглашался. Тут имел место один трагикомический эпизод.
«Несколько наших солдатиков, которые тащили на себе тяжелые немецкие ранцы, ухитрились потихоньку бросить их в кусты, - пишет мемуарист. - Когда пришли на ночлег, немецкие солдаты начали разыскивать свои ранцы. Ранцев не оказалось; пленных много, кому дали тащить ранцы - узнать не могли. Немцы рвали и метали, первых попавших под руку угостили прикладами, но так и остались без ранцев. На следующий день были умнее, и пленных, несущих ранцы, не выпускали из вида».
О ночлегах под крышей пленным не приходилось и мечтать – уже по-осеннему прохладную ночь после первого перехода они провели на окруженном часовыми сыром лугу, спасаясь от холода лишь тем, что теснее жались друг к другу.
__________________________________________________________________________________________
«Жутко-торжественное зрелище представляли собой ожесточенные атаки остатков этого несравненного батальона, шедшего в последние схватки в сопровождении полковой святыни – знамени и тела убитого командира».
__________________________________________________________________________________________
В пище и воде русским было отказано совершенно, пить не разрешали даже из дорожных луж. Когда сделали короткую остановку в городке Едвабно (современный польский Едвабне), Румша решил подойти к оказавшемуся поблизости колодцу, к которому уже направились конвоиры. Там же стояли местные женщины и подростки. Поручик с рукой на перевязи вежливо по-немецки попросил позволения напиться, но никакого ответа не получил, а кружку крестьяне передали своим солдатам. Потом, по-прежнему, не обращая внимание на изнемогавшего от жажды русского, напоили лошадей. И только когда офицер вновь попросил воды, указав на свое ранение, какой-то мальчишка лет семи сжалился, зачерпнул воды и подал ее со словами:
- На, пей! Мы, немцы, имеем сострадание к несчастным, не то, что вы – русские варвары.
«Кружка чуть не выпала у меня из рук, выпитая вода стала в горле и превратилась в желчь. Со сдавленным сердцем я отошел от колодца», - признавался Румша.
При этом, как замечает поручик, поначалу обыватели относились к пленным довольно равнодушно, но немецкие солдаты развернули среди населения настоящую пропагандистскую кампанию, изображая русских дикими варварами, убивающими женщин и детей. Результаты не замедлили сказаться. Когда колонну вели через город Пассенгейм, собравшаяся на улицах толпа «дико орала, пела Wacht am Rhein («Стража на Рейне», немецкая патриотическая песня – ХП) и, казалось, готова была броситься на нас и растерзать».
Кстати, инициатором этой демонстрации триумфа тевтонского духа был командир 1-го германского корпуса генерал Франсуа, который встретил пленных на подходе к городу и произнес небольшую речь, суть которой сводилась к тому, что русские пришли сюда врагами, а он встречает их как друзей. Что ж, этот самый «дружеский прием» нашим был оказан незамедлительно…
До позднего вечера пленных продержали в каком-то большом здании, во дворе которого продолжала бушевать толпа. Потом всех, отобрав последние теплые вещи и перевязочные материалы, отвели на станцию, где до утра продержали у железнодорожных путей. Утром подали поезд, состоявший преимущественно из товарных вагонов, грязных после перевозки в них каменного угля и скота. В каждый набивали по 30-35 человек раненых и здоровых вперемешку.
«Пищи никакой, - вспоминал Румша. - Купить во время остановок на станциях тоже нельзя: двери вагонов заперты, да и деньги после объявления их военной добычей мало у кого сохранились. Даже в воде, и в той отказывали. На просьбу, пить отвечали: «Вы хотели войны, вот вам война, а воды не получите». Естественные надобности пришлось отправлять внутри вагонов. Нас провезли через Алленштайн (современный Ольштын в Польше) и другие города, которые мы перед тем занимали. Все было в целости».
Сочувствие к русским исподволь осмеливалось выражать только польское население Восточной Пруссии.
«Никогда не забуду одного машиниста поляка, который, рискуя получить прикладом удары от часовых, и несколько раз потерпев неудачу, все-таки ухитрился передать нам узелок с хлебом и яблоками», - вспоминал Румша.
Особенно поручик был шокирован отношением немецких сестер милосердия, одну из которых он попросил о помощи во время короткой остановки.
«Я обрадовался ей, веря, что она, нося на груди символ милосердия, сжалится над нами и даст нам воды, но я горько разочаровался: она с презрением от меня отвернулась; и немецкий язык ее не тронул!»
Из Германии поручик Румша вместе с группой других русских офицеров бежал в июле 1915 года. Воевал во Франции и Сербии, потом вернулся в Россию и опубликовал интересные воспоминания о своем пребывании в плену. В Гражданскую сражался на стороне белых, затем уже в вооруженных силах Польши прошел Вторую мировую, дослужившись до звания бригадного генерала. Скончался в эмиграции в Лондоне в возрасте 83 лет.