Огнедышащий вулкан в режиме «тихий час»
Марья переместилась в “Мамин уголок”, чтобы максимально дистанцироваться от Андрея и отгородить его от ярости Романова. Она не пошла в дом, а притаилась в занесённой снегом беседке.
Мороз кусался. Шуба осталась в раздевалке “Погодки”, и Марья моментально закоченела в шёлковом платье.
Пряник с полынной начинкой
От холода она не смогла правильно сложить пальцы для щелчка и материализовать шаль. Вспомнила про Геракла. Он охранял усадьбу. Настроилась на его механическую вибрацию и велела вынести ей плед. Тот появился через полминуты и с почти человеческой заботой укутал государыню.
– Никого не видел подозрительного? – спросила она, выбивая зубами дробь.
– Никого. Я не дам тебя в обиду, – внезапно сказал фонящим голосом бот. – Дом протоплен. Милости прошу.
– Ладно, ухватись за моё плечо!
И она перенеслась вместе с электронным защитником в тепло гостиной своего уютного гнездышка.
Сгоняла в душ, согрелась в его горячих струях, надела старый свой, серенький байковый халат и побежала на кухню. В строгом стерильном порядке нашла сковородку, нажарила яиц и за милую душу уписала их с гречневыми галетами.
И сразу же успокоилась. Сыто вздохнула и поплелась в спальню. Свет не включала, хлопком оживила лишь ночник в углу. И – отпрянула!
В кресле напротив кровати, закинув длинные ноги на ложе, сидел… Романов.
Даже при тёплом янтарном свете бра лицо его казалось землисто-серым, а глаза – уже не волчьими, а какими-то потусторонними, как два провала в иной мир.
Хотя... может, это ей от страха так показалось?
Марья окаменела. Поймала острую, как шило, его мысль “Лучше бы тебе не родиться”. И вдруг страх лопнул, как мыльный пузырь. “Лучше бы тебе не родиться, иуда!”– дерзко отрикошетила она.
Она кинула взгляд на окно – ближайший выход в ночь. Босиком в мороз – где наша ни пропадала! Телепатическим толчком дёрнула шпингалеты. Они клацнули и поддались. Осталось только рвануть на себя створки. Марья пулей метнулась к окну, но Романов уже стоял там и отшвырнул её на кровать лёгким тычком.
“Андрей, меня Романов убивает!” – бросила она немой крик в спящий мир .
– Твой Андрюха дрыхнет без задних ног! Гликерья напоила его медовухой со снотворным, – ощерился белыми зубами Романов. – Мне нет резона убивать тебя, дурёха! Мне нужен мой город! Ты сейчас скомандуешь, и Зотов вернёт его на место!
“Делец ждёт торга”, – холодно подумала она и враз собралась в кучку.
– Ты знаешь, где дверь. Мне нужен отдых. Пошёл вон!
Романов опешил от такой наглости той, которая всю жизнь его боялась и тем самым подпитывала его жестокость. Вытаращил глаза и стал совершенно не страшным, а даже комичным.
– Геракл стоит за дверью. Мой приказ – и он сплющит тебя в лепёшку, а юшку потом подотрёт. Выметайся из моей жизни навсегда! – настаивала Марья.
Он усмехнулся и жестом показал удушение. Но Марья не отвела взгляда, явив алмазную твёрдость духа:
– Да, я помню. Ты задушил меня, семнадцатилетнюю девочку. Поэтому я тебя всю жизнь и боялась. И вот прямо сейчас – перестала! И рычагов воздействия у тебя больше нет. Скоро ты, эталон подлости, сгинешь с этой планеты, как и обе твои подельницы. Все этого ждали! Я не пускала, дура, на что-то надеясь… Теперь сама отправлю тебя туда. Аббадон уже потирает лапы. В аду пусто, он изнывает по мучительству. Встретит как родного и покажет класс. Поиздевается над тобой, как ты всю жизнь изгалялся надо мной. Весь твой арсенал: ложь, хитрости, измены, подставы – для него азбука. У меня теперь, прежде слепой, глаза открылись. Через секунду позову Геракла. У тебя есть миг убраться самому.
Романов сидел, закрыв глаза, без движения. Марья забеспокоилась. “Прикидывается? Симулирует инфаркт или инсульт, как делал это много раз?” – пронеслось у неё в голове.
Она шевельнулась и автоматически подалась к нему.
И тут из угла его левого глаза выкатилась тяжёлая, одинокая слеза и поползла по щеке.
“Живой! – без всякого облегчения подумала она. – Хоть бы его тут не было! Хоть бы стереть эту физиономию из памяти. Нам двоим в этом мире тесно. Кто-то должен уйти… ”
Марья забыла, что он читает её мысли и разошлась ни на шутку.
Глянула на него с утробной гадливостью, как на насекомое, выползшее из щели. Вихрем пронеслись картинки его блуда с Варьками, Ракелями, Лалками, Калериями, Атками, и счёту им не было в бесконечном калейдоскопе предательства.
Они восседали друг против друга набычившись, как два истукана, и не видели ничего, кроме пропасти между ними. Часы бумкнули, потом ещё. Наконец, он вышел из оцепенения и устало выдавил:
– Чаю бы. Замерз, как дворняга на привязи.
Марья откинулась на спинку кровати и вяло крикнула:
– Гераклик, раздуй самовар. И что-нибудь раздобудь в кладовой. Мёду, варенья, сушек. Что найдётся.
Перемирие на пороховой бочке
...Время бежало, они чаёвничали. Геракл подбрасывал берёзовую щепу, раздувая уже третий самовар.
Лица у них раскраснелись, лбы и носы заблестели.
– А помнишь, как я в няньки нанялся? – сказал Романов, прихлёбывая из блюдца. – Ты реформы рубила, резала бюрократию по-живому, а я пелёнки менял, кашки варил, в ромашке деток купал. Карьера, я тебе скажу, головокружительная.
– Ага! А потом нянькой стала я. Не слишком усердной, правда. Спала в цветах, а детей выпасали алабаи. Они очень гордились повышением и высоким доверием! Из кожи вон лезли за звание пастухов романят!
– А помнишь наши семейные праздники на поляне? “Ручеёк”. Я тебя всегда выбирал.
– А тебя кто утаскивал?
– Девчонки какие-то. Одна, дочка Лейлы, так и норовила прихватить. А я думал только, как бы Андрей тебя не уволок. Сколько было радости! Дети пели хором. Прятки, городки, догонялки, Гуси-Лебеди. Все затеи – твои, главной смутьянки.
Они замолкали, уносясь в прошлое, и на губах обоих появлялись неуверенные, забытые улыбки.
Когда часы пробили четыре утра, Марья закопошилась:
– Ну так что, убивать друг друга уже не будем? Перемирие? Или продолжим курс молодого бойца?
– Я и не объявлял войну! – Романов тяжело вздохнул. – Мне просто нужен был повод увидеть тебя, наконец! Андрей опутал тебя своими сетями, не подпускал. И науськивал тебя на меня. А тут подвернулся благородный предлог – город вернуть. Чистой воды чапаевский наскок. И я смог прорваться к тебе…
– А Моргана?
– Дарю Антошке. За преданность тебе. И за то, что на последнем свидании вёл себя как джентльмен. Мне аж легче стало! А то ты, известно, не очень-то умеешь кобелей осаживать.
– С больной головы на здоровую, как всегда?
– У меня ничего не было ни с Аткой, ни с Гликерьей. Можешь всю подноготную вывернуть, ретроспектнуться и просмотреть и последние годы, и всю предыдущую тысячу лет! Я был тебе верным и преданным мужем. Андрей научил … отключать инстинкт в твоё отсутствие. Очень полезный навык для долгожительства. Так что все твои обвинения – прекрасный образчик женской логики. Но я... привык нести этот крест оклеветанности. Мне сказали, что я все кармические и родовые узлы развязал. Видно, ещё не все.
Марья встала. Романов нехотя поднялся вслед. Протянул руку, робко коснулся её плеча.
– Дело в том… В общем, Марунечка. Полгода твоей жизни с Огневым – тю-тю. Смена декораций. Теперь я твой законный супруг.
Она округлила глаза и… нелепо, по-детски невпопад хихикнула.
– Вона что! Но…
Однако он уже шагнул к ней, сграбастал, прижал к себе и поцеловал. И мир поплыл: стены, потолок, всё заволокло тёплой дымкой.
– Романов, отвали, гад! – заплетающимся языком простонала она.
– Люблю больше жизни, чёрт бы тебя побрал,! – ответил он, прежде чем снова залепить ей рот огненным поцелуем.
Геракл постоял за дверью, прислушиваясь к странной, непривычной тишине. Потом развернулся и пошёл хлопотать по хозяйству. В воздухе пахло уже не ссорой, а миром: вкусным, но горьковатым, как пряник с полынной начинкой.
Совещание трёх страдальцев
…Через неделю Романов загнал в свой кабинет двоих друзей. Монарх-патриарх Андрей Огнев и бессменный врач царских кланов Аркадий Северцев, бывший в курсе всех дворцовых тайн, явились как по свистку.
Атмосфера мужской компании будоражила кровь. Они могли до посинения, с цинизмом патологоанатома обсуждать любую тему. А тема была всегда одна: Марья.
У Огнева и Романова были жалобы и вопросы к светилу медицины, опять таки связанные с Марьей. Оба монарха тяжко маялись по ней, но… наотрез отказывались от любых лекарств, кроме словесной терапии.
За столетия они наболтали уже горы фраз, пропитанных грубоватой нежностью, циничной тоской и мужской солидарностью, скреплённых одной роковой женщиной.
Но тема не старела и не иссякала. Она жила своей жизнью: от года к году пускала побеги, буйствовала, колосилась, ветвилась сортами, плодоносила новыми поводами для разговора и давала такие урожаи, что порой требовались запасные уши.
Вот и сейчас, прикончив здоровенного осетра, обложенного молодой картошкой, отправив в себя голубцы и вареники с вишней, залив всё это квасом, они расстегнули пуговицы пиджаков, откинулись в креслах и сыто уставились на живописный портрет, паривший в воздухе. На картине кисти Елисея-царевича Марья Ивановна неслась верхом на скакуне, состязаясь с ветром и облаками.
И все трое неумышленно расплылись в самых дурацких улыбках. От холста веяло Марьей – цветущей её, ослепительной красотой, упругой, сверхчеловеческой энергией, лихачеством и бездонной добротой.
Романов был безмятежен, как младенец. Он снова был женат на Марье и пока не до конца ещё верил этому чуду, опасаясь неосторожно его спугнуть. Но Святослава Владимировича распирало! Ему срочно требовался выход для счастья через край.
Светлые волчьи глаза его потеряли бритвенную безуминку последних лет и стали вдруг ясными и удивлённо-детскими. Друзья понимающе переглядывались и ухмылялись в ворот рубашек.
– Не претендую, Свят, даже близко понять накал огнедышащих, клокочущих ваших отношений, – осторожно начал Аркадий, – но всё же! Лейла говорила, что Марья забила на тебя. Осиновый кол уже подыскивала. Считала тебя… не буду даже перечислять, кем. Какого хрена надо было так её изводить? Зачем ты тряс перед её носом двумя помойными приблудами? Отмыл их, прибарахлил и выставил дразнить Марью. Вот убей, не понимаю этого садизма!
– Я, Аркашка, сам не понимаю. Ну взбрыкнул! Всю жизнь себя под неё подстраивал. Надоело. Я её по-мужски поучил. Симметрично! Ей можно – то с Андреем, то с Антонием! А каково было мне, когда я ради неё устраивал разорительные праздники, а она не являлась! Или украдкой пробиралась с мужиком, с которым нежничала у меня на виду? Каково мне было жить с той болью?
– Сравнил! Это же не мужики, а эталоны. А ты баб из отхожей ямы зачерпнул. Чтоб больнее Марью исчекрыжить?
– Блин, я что, на этот ужин её адвокатов позвал? Имейте совесть! Будьте если не прокурорами, то хотя бы нейтралами. Аркаш, не раздражай! Андрей, а ты чего заткнулся? Вечно ей потакаешь и портишь воспитательный эффект от моих действий. Хотя, отдаю должное, ты чаще защищал меня, чем порочил.
– Вообще не порочил! – лениво уточнил соправитель. – Старался быть объективным. Но я тоже не вник, какого пса ты двух лахудр возвеличил? Рядом с собой на царских праздниках сажал! Одел как царевен? Даже обидно. Гликешке город подарил. За какие заслуги? Попахивает клиническим случаем. Или, действительно, ты целево хотел побольнее пнуть Марью.
– А я, может, воплотил принцип “последние станут первыми”! Ясно? И пусть кинет камень в блудницу тот, кто сам без греха! Вот вы прямо сейчас – кинули! А я на сегодня единственный на земле, кто проявил заботу о тех, от кого все отвернулись. И, по крайней мере, попробовал спасти их души.
Неосуждение как вершина
Оба собеседника снова переглянулись.
Огнев почесал шею и не очень деликатно спросил:
– Святослав Владимирович, ты… сбрендил?
– Чего ещё?
– Христос призвал к милосердию в отношении женщины, которая изменила мужу. Может, жила с нелюбимым, а тут вспыхнуло чувство к соседу? А кто такая Атка? Проекция великой блудницы в наш мир! Нимфоманка-рекордсменка по самому разнузданному разврату. Когда она нашла на чердаке чернокнижную книгу с рогатыми на картинках, то до полусмерти избила свою сестру, которая хотела эту дрянь сжечь. Предпочла уйти из дому, чтобы без помех изучить этот сборник заклинаний великой блудницы. И та быстро её вычислила и подсадила. Атка сознательно пошла против Бога! Да, ты возился с ней, за что тебе респект. Но толком никого из неё не изгнал, а пересадил коготь инферны из Атки в Гличку. И те спелись. Марья была в ужасе и посчитала тебя их рабом. И мы все тоже... в недоумении.
Романов вскочил и стал мерить кабинет шагами, обдумывая сокрушительный ответ.
– Да, я захотел посадить Марью в лужу. Она с Аткой не справилась, потому что ревность вышибла ей мозги! А у меня получилось! Ну или почти. Мне захотелось очистить от греховных струпьев эту бедолажную, всеми оставленную душу. А Марья вместо того, чтобы подключиться, врубила на всю катушку враждебность и недоверие.
– Слушай, Свят. А отдай их обеих Марье, – предложил Огнев. – Она их быстро приведёт в кондицию. Отошлёт к Аббадону на экскурсию по аду. Пусть погостят у него недельку. А? Полюбуются на орудия изощрённых пыток для помешанных на разврате. Впрочем, у Марьи целый арсенал и других исправительных идей. Ну нельзя поощрять развратных людей! А ты этим занимался на Моргане, а теперь у себя дома.
– Я уже прямо отправил их куда подальше в горный монастырь. Но… вообще подумаю.
Романов подлил из своей фляжки в стаканы с ягодным соком, предложил их друзьям и заявил:
– А что ты там, Аркашка, плёл насчёт огнедышащих отношений? Это о чём?
Северцев смутился. Он нарушил субординацию и, как хилер, запустил руку слишком глубоко под рёбра хозяину.
Вулканы и их кардиограммы
Андрей пришёл на помощь. Отхлебнув алкогольного сока, поморщился и сказал:
– Ты прав, премудрый Аркадий, Свят и Марья Романовы живут на пиках. На остриях вулканов. Их отношения – кардиограмма вселенского масштаба. Выше облаков торчат пики ярости, ностальгии, усталости, тоски друг по другу, ревности, обиды. Булькающее состояние наших голубков – абсолютно нормальный рабочий процесс. Сегодня – землетрясение и цунами, завтра – тихое мерцание вулканического озера, послезавтра – новый выброс лавы. Их любовь на разрыв аорты – это побочный эффект их грандиозной миссии!
– О как завернул! – удовлетворённо хмыкнул Святослав Владимирович.
– Да, это последствие удара сверхплотным кирпичом света, который они приняли на себя, чтобы спасти шестьдесят миллиардов людей, живущих тихо-мирно, за камушком, как премудрый пескарь. Они спасли мир, но сами застряли в предельной амплитуде. Их связь – это и шрамы от битв, и награда, и тюрьма, и царство. Простым людям не понять, потому что они не пили из той же чаши.
Андрей цепко глянул на Романова. Тот слушал, как симфонию, блаженно полузакрыв глаза.
– К счастью, люди не лезут к Романову и Марье с осуждением или советами! Не из равнодушия. А, скорее, из благоговейного ужаса и благодарности. Они смотрят на этих двоих как на живые, страдающие иконы, на которых остались ожоги от битв с адом за спасение мира. Судить их – кощунство. Это всё равно что давать советы по технике дыхания тому, кто только что вытащил тебя из-под лавины ценой своих лёгких.
Романов дёрнулся и закашлялся.
– Любовь-ненависть этих двух персон – закрытая тема. Они только друг в друге находят отклик на ту частоту, на которой вибрируют их души после переформатирования им мира. Их ссоры – это попытки перевести непереводимый опыт хоть на какой-то язык.
Синие глаза Андрея вдруг затуманились и увлажнились:
– Когда я думаю о Святославе и Марье, на меня нападает космическая грусть. Я люблю Марью как женщину. И люблю Романова как друга. И ты, Аркаша, любишь её несбыточно и преклоняешься перед своим работодателем.
– И другом тоже.
– И другом, да. Их нынешнее примирение – не только страсть двух любовников. Но и совещание последних солдат забытой войны. Они сбежались, чтобы не сойти с ума от гула вечности в ушах. Их связь – единственное, что у них осталось от понятия «дом» после того, как они спасли все остальные дома.
Он передохнул и с натугой завершил:
– Они не токсичная парочка, а два трагических кентавра: наполовину – святые, израненные своим же милосердием, наполовину – люди, обречённые помнить, каково это – быть людьми, уже перестав быть ими.
– Браво, Андрюшка! – зааплодировал Романов. – Только сдаётся мне, что столь высоким штилем ты сейчас распинался не обо мне и Марье! А о себе и Марье. Это же вы с ней наполовину люди, наполовину – трава и опилки. Вас не родили, а оживили. Но я, так и быть, повешу в рамочку эту твою речугу. Уж больно красивая и непонятная, но прошибает!
Царь приосанился и пригладил волосы:
– Мне до жути понравилось, что наши с Марунькой ненормальные отношения ты назвал метафизической нормой именно для нас. Отдельное спасибо, что разглядел в этом запутанном клубке молний и громов – любовь. Она притаилась в кустиках и невпопад выскакивает с шашкой наголо. И да, эта любовь слишком громадна для простого человеческого счастья. Спасибо тебе, Андрей Андреич!
– Рад стараться. Обращайся!
Одеяло с крыльями
Романов от волнения заложил руки за голову, сцепив их:
– Слушайте, братаны. Я ж не дебил. Вижу, слышу ваши мысли. Мол, царюша надул щёки и ходит гоголем, потому что хапнул Марью, а значит, снова стал всем интересен, что уже не зачумленный изгой.
Аркадий украдкой закатил глаза и быстро перевёл взгляд на свои белые замшевые лоферы.
– Что я не просто вернул жену, а сам себя вернул в центр вселенной, где есть только двое и весь мир, который за ними наблюдает, восхищается и сочувствует. Что царюша снова в обойме, потому что быть в связке с Марьей – это социальный статус, политический капитал и смысл существования.
Андрей выдохнул струйку дыма от несуществующей сигареты и ткнул в Романова пальцем.
– Свят, но ведь так и есть! Как ни крути! Кто с Марьей, тот в топе. Кто против неё, тот – в рифму, но первая буква другая.
Мужики отвернулись, пряча улыбки. Но не выдержали и расхохотались. Огнев медленно поднял свой стакан:
– Что ж… За простые истины! За то, что наш великий стратег наконец-то захватил главный высотный рубеж. И за то, чтобы он там удержался хотя бы до утра.
Романов фыркнул, но чокнулся. Звон хрусталя пробил ночную тишину кабинета, готовя в разговоре точку.
– Короче. Если всё так глубоко и метафизично, выходит, я не гад, а жертва непонятной благодатной любви, – ёрничая и стесняясь, пробасил Романов.
Он повернулся к друзьям с искренним недоумением.
– Тогда чего ж вы мне целый вечер втирали про каких-то гиблых баб? Моя собственная златокудрая жена терзает меня похлеще всех потаскушек мира! Пора осознать масштаб моей трагедии! Так выпьем же за страдания титана!
Мужчины послушно опрокинули в себя отупляющую жидкость.
– Тс-с-с! – прижал палец ко рту Романов. – Ведьмочка уже стоит у двери со сковородкой, чтобы жахнуть меня за пьянку. Ладно, пацанчики, наболтались. Теперь у меня дело. Срочное.
– Какое? – насторожился Аркадий.
– Любимая меня не ждёт, а спит. Одеяло упало. Марунька замёрзла, пока я тут с вашими теориями нянькался. Мне практика важнее. Иду одеялко поднимать и ножки её укутывать.
И, не оборачиваясь на усмехавшихся друзей, он пошёл, на ходу пересчитывая боками стулья.
Его несли крылья любви. А зависть друзей грела его спину лучше горелки.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская