Царь
Ноябрь 1581 года дышал в окна кельи колючим инеем. Царь Иоанн Васильевич склонился над «Хронографом», но буквы плыли, превращаясь в черных вязких червей. В углах палаты, где не доставал свет чудотворной лампады, шевелились тени — густые, липкие, пропитанные медью запекшейся крови.
— Ты принес его? — голос царя треснул, как лед под копытом опричного коня.
Старец Сильвестр молча положил на стол предмет, завернутый в потемневший шелк. Это был перстень. Тяжелый, венчанный черным агатом, в глубине которого застыл двуглавый орел.
— Это не золото, Великий Государь, — выдохнул старик. — Это кость последнего императора Константина. Она помнит, как в 1453-м рушились своды Софии. Она чует, как подгнивают опоры Третьего Рима…
— Глянь за дверцы, — приказал царь, сжимая перстень. — Не подслушивает ли кто из боярских лазутчиков?
Сильвестр скользнул к двери, прислушался к тяжелой тишине коридора.
— Тихо, Государь. Только псы воют на псарне да ветер бесится.
Но стоило старцу вернуться к столу, как реальность содрогнулась. Дверь распахнулась с грохотом, который не мог принадлежать деревянному засову. В палату ворвался слепящий, мертвенно-белый свет.
— Иван Васильевич! И вы, почтенный старец! — голос резал уши, как скрежет железа по камню. — Хватит заговоров. Пора на процедуры. После уколов — ужин. Живее, мне еще Льва Толстого и Сталина кормить, — огрызнулся санитар в крахмальном халате, пахнущем хлоркой. — К лекарю, Иван Васильевич. Вы же не забыли?
Царь медленно поднялся. Стены из древнего камня на мгновение подернулись рябью, обнажая облупившуюся масляную краску и запах казенных щей.
***
— Проходите, Иван Васильевич. Ну-с, как мы себя чувствуем сегодня? — Виктор Павлович, врач с глазами холодными, как у ящерицы, не поднимал головы от журнала.
Царь скорбно склонил голову. В его сознании всё еще полыхали пожары Александровской слободы.
— Ангел мой, ты слышишь ли меня? — прошептал он в пустоту. — Не остави во гневе Господнем, помоги совладать с иродами, что наполнили земли русские...
— Опять за старое? — лекарь наконец взглянул на него. — Вы лучше скажите, Иван Васильевич, не вы ли стащили у Елизаветы Сергеевны, старшей медсестры, кольцо? Пластмассовое такое, серенькое, с черным стекляшком?
Царь завел руку за спину. Его пальцы сжимали артефакт. Он чувствовал, как от камня исходит жар — настоящий, пульсирующий жар византийской крови.
— Клевета, — отчеканил он. — Не было никакой пластмассы. Только кость императора. Лукавит девка твоя.
— Покажете? — мягко спросил лекарь.
Царь нехотя разжал кулак. На ладони лежало дешевое кольцо из киоска «Союзпечать». Но в глазах Иоанна по грани агата пробежала искра, и двуглавый орел едва заметно расправил крылья.
— Так вот же оно, — вздохнул врач. — Елизавета Сергеевна, посмотрите, ваша пропажа?
Медсестра, стоявшая у окна, кивнула с усталой улыбкой:
— Моя, Виктор Павлович. Ну да ладно, раз больному так важно — пусть оставит. Я на рынке еще десяток таких куплю.
Царь вздрогнул. Слово «рынок» ударило его сильнее, чем опричный кнут.
— На рынке?.. — прошептал он, возвращаясь в свою келью.
Сильвестр уже ждал его у стола, зачерпывая алюминиевой ложкой пустые больничные щи.
— Ты видал, что творится, старец? — Царь сел напротив, ломая кусок черного хлеба. — До чего довели Русь без догляда... Перстни святых императоров на торгах бабам продают! Каждая девка может купить себе печать Третьего Рима!
— Это всё происки Лжедмитрия, Великий Царь, — Сильвестр перекрестил тарелку дрожащей рукой. — Они подменили мир, чтобы мы не видели истины. Но кость императора в твоей руке — она всё еще жжет, не так ли?
Иоанн посмотрел на кольцо. Пластмасса медленно превращалась в золото, а серая плесень на стенах палаты — в богатую роспись соборов. Мистика была не в кольце. Мистика была в том, что этот безумный мир был единственным способом сохранить их великую и страшную тайну.