Тамара Ивановна объявила о продаже машины так же буднично, как обычно сообщала о том, что пора менять шторы или белить потолок. Вот просто взяла – и решила. За других.
Валентина сидела на кухне за чашечкой чая и думала о своём. О том, что надо бы заехать к Лидке в субботу, она обещала помочь с внуком. О том, что скоро на дачу пора, рассаду высаживать. О мелочах, из которых и складывается жизнь после шестидесяти, когда уже не бегаешь, а плывёшь по течению – медленно, размеренно, и даже приятно как-то.
А тут – бац! – свекровь с заявлением.
– Машину продавать будем. Мне сказали, что ремонт в доме миллион потянет, может, полтора. Крыша течёт, фундамент трещит. Вы же видите, какая беда!
«Вы» – это Валентина с Сергеем. Но почему-то сразу стало ясно - речь о той машине. Валиной «Калине», купленной три года назад на собственную пенсию и подработки. Той самой, красненькой, которая стояла под окном и каждое утро напоминала: ты свободна, ты можешь поехать куда захочешь, ты не приросла к этой кухне намертво.
– Мама, – начал было Сергей, но осёкся.
Шестьдесят лет мужику, а перед матерью – как мальчишка с двойкой в дневнике.
Валентина молчала. Внутри что-то сжалось – туго, до боли. Но она уже привыкла глотать такие обиды. Научилась за тридцать семь лет замужества.
– Ты же почти не ездишь, Валя, – продолжала Тамара Ивановна, будто делала одолжение. – Ну что, раз в неделю съездишь в магазин? А тут семейное дело, понимаешь? Дом наш общий, крыша над головой.
Общий. Интересное слово. Дом записан на свекровь, Валентина туда ни копейки не вложила – её не спрашивали. Зато теперь «общий».
– А на что мы жить будем после ремонта? – тихо спросила она, сама не зная, откуда взялась смелость.
– Как это на что?! На пенсию вашу! На что ещё?
Валентина посмотрела на мужа. Сергей изучал рисунок на клеёнке – цветочки, васильки такие, выцветшие. Молчал.
И тогда она поняла: сейчас либо согласится и потеряет последнее своё, либо...
Либо что? Она не знала.
Вечером Сергей зашёл в спальню, когда Валентина уже лежала, уставившись в потолок.
– Слушай, – начал он, присаживаясь на край кровати. – Маме сейчас правда тяжело. Дом и правда разваливается, я сам видел – там балка просела, штукатурка сыплется.
– И что? – Валентина не узнала свой голос. Какой-то чужой, резкий.
– Ну потерпим как-нибудь. Машину продадим, сделаем ремонт, а потом новую купим. Ты же знаешь, мама у нас...
– Мама у нас – кто? – Валентина села ровно, спина прямая, руки на коленях. – Договаривай.
Сергей замялся. Почесал затылок, как обычно, когда не знал, что сказать.
– Ну, она же одна. Старая уже. Нам с тобой помогала, когда Лёшка маленький был, помнишь? Сидела с ним, пока мы работали.
– Сидела. Тридцать лет назад. И с тех пор я отдала ей половину своей жизни, Серёж. Каждый отпуск – на даче у твоей матери грядки полоть. Каждый выходной – то к ней, то с ней, то для неё. Теперь и машину отдать?
– Валь, ну не преувеличивай.
– Не преувеличиваю! – Она встала, прошлась по комнате. – Ты хоть понимаешь, что эта машина для меня не забава? Я её на свои деньги купила! На подработках три года собирала!
Сергей молчал. Смотрел в пол, хмурился.
– А работу мою как? – продолжала Валентина. – Я же к Марине Петровне три раза в неделю езжу, массаж делаю. Это деньги, Серёж. Наши с тобой деньги. Без машины куда? На автобусах два часа трястись?
– Найдём что-то ближе.
– Да?! А ты мне найди! Вот прямо сейчас возьми телефон и найди работу для женщины пятидесяти восьми лет с моими руками! – Она протянула ладони, искривлённые артритом. – Ну, давай, я жду!
– Мама сказала, что если не поможем, она сама продаст дом, – тихо произнёс Сергей. – И переедет к нам. Насовсем.
Вот оно. Валентина остановилась как вкопанная.
Свекровь переедет к ним. В двушку. Навсегда. Это даже не угроза – это приговор.
– Значит, так, – она села обратно на кровать, руки сложила. – Пусть продаёт свой дом. Или не продаёт. Но машину я не отдам.
– Валя.
– Нет, Серёж. Хватит. Я устала быть удобной.
Он вышел, хлопнув дверью. Не сильно – так, для вида.
А утром началось.
Тамара Ивановна приехала рано, к восьми, села на кухне, как партизан на допросе – лицо каменное, губы поджаты.
– Слышала, ты отказываешься помогать, – начала она без прелюдий.
Валентина наливала чай. Руки дрожали, но она держалась.
– Я не отказываюсь помогать. Я отказываюсь продавать свою машину.
– Свою! – Свекровь фыркнула. – Да ты всю жизнь на нашей шее сидела! Серёжу моего объездила, в квартире моей живёшь.
– В какой вашей?! Она на Серёжу оформлена!
Валентина поставила чайник. Медленно обернулась.
– Знаете что, Тамара Ивановна? Раньше бы я промолчала. Раньше бы кивнула, согласилась, пошла продавать. А сейчас – нет. Потому что я поняла: сколько ни отдавай, вам всё мало.
– Вот как ты с матерью разговариваешь! – побагровела свекровь. – Сергей! Ты слышишь, как она со мной?!
Сергей стоял между ними – жена справа, мать слева – и лицо у него было такое, будто его сейчас разорвут надвое. Молчал. Открывал рот, закрывал. Как рыба на берегу.
– Ну?! – Тамара Ивановна выпрямилась, руки скрестила на груди. – Я жду! Скажи своей жене, чтобы знала своё место!
– Мам, – Сергей сглотнул. – Мам, ну может, правда как-то по-другому? Может, ты того, участок продашь? Тот, за деревней, помнишь? Он же пустой стоит.
– Какой участок?! – Тамара Ивановна аж подскочила. – Это мой! Я его ещё с твоим отцом брала! Это память!
– Память, – тихо повторила Валентина. – А моя машина – не память? Я на неё три года копила. Каждую смену вставала в пять утра, ноги к вечеру не гнулись – но я терпела.
– Эгоистка! – процедила свекровь. – Всю жизнь только о себе!
– О себе?! – Валентина шагнула вперёд, и Тамара Ивановна даже попятилась. – Я тридцать семь лет живу для Серёжи, для вас, для семьи! Я про себя забыла давным-давно!
– Не ори на мать! – взвился вдруг Сергей.
Валентина обернулась. Посмотрела на мужа – долго, внимательно. И впервые за много лет увидела его по-настоящему: мужчина шестидесяти лет, который так и не повзрослел. Который всю жизнь прячется за мамину юбку.
Она произнесла медленно, чётко, будто диктовала:
– Машину я не продам. Точка. Хотите делать ремонт – продавайте участок Тамары Ивановны. Или ищите другие варианты. Но без моей машины.
– Ах вот как! – свекровь схватила сумку. – Тогда я вам ничего не оставлю! Ни дома, ни копейки! Всё внукам отпишу!
– Отписывайте, – Валентина пожала плечами. – Мне ваше наследство не нужно. Я и так всё своё отдала.
Тамара Ивановна метнулась к двери, обернулась:
– Серёжа! Я тебя растила, всю себя отдала, а ты, – она перевела взгляд на Валентину. – Это всё она. Отравила тебя, настроила против родной матери!
– Мам, хватит, – Сергей поднял руку. – Просто успокойся. Мы найдём деньги на ремонт. Я возьму кредит, подработаю где-нибудь.
– Не надо мне твоих кредитов! – взвизгнула свекровь. – Ты мне не сын больше! Чтоб я вас больше не видела!
Хлопнула дверь. Так, что штукатурка посыпалась.
Валентина опустилась на стул. Ноги подкашивались, сердце колотилось.
Сергей подошёл, сел рядом. Взял её руку.
– Прости, – сказал он тихо. – Я дурак. Должен был раньше.
Они сидели молча, держась за руки, и в окно светило майское солнце. А во дворе стояла красная "Калина".
Тамара Ивановна не звонила неделю. Потом две. Валентина знала: свекровь ждёт, что они первыми сдадутся, приползут на коленях просить прощения.
Но не дождётся.
Сергей и правда взял кредит – небольшой, на полгода. Устроился по вечерам сторожем в автосервис. Приходил усталый, но какой-то другой. Прямее что ли. Будто хребет вставили.
А через месяц позвонил их сын, Лёша.
– Мам, ты чего с бабушкой поругалась? Она рыдает, говорит, вы её бросили.
Валентина усмехнулась.
– Лёш, твоя бабушка требовала, чтобы я продала машину на её ремонт. Я отказалась. Вот и вся драма.
– Так она говорила, что у неё денег нет совсем!
– Есть у неё. Участок есть за деревней, заброшенный, который можно выгодно продать. Просто ей удобнее за чужой счёт жить.
Лёша помолчал.
– Понял, – сказал он.
И повесил трубку.
Ремонт в доме свекровь всё-таки сделала. Продала тот самый участок – выяснилось, он стоил два миллиона. С лихвой хватило и на крышу, и на фундамент. А на остальное она себе новую мебель купила.
Когда Валентина узнала, только головой покачала. Как она и говорила, деньги были. Всегда были. Просто хотела за счёт невестки обойтись.
Теперь они виделись редко – по праздникам, для приличия. Тамара Ивановна держалась холодно, но Валентина уже не пыталась угодить, понравиться, сгладить углы. Здоровалась, улыбалась вежливо – и всё. Не больше.
А по субботам она садилась в свою красную "Калину" и ехала к Марине Петровне или к Лидке. Или на дачу. И это было так хорошо!
Друзья, не забудьте подписаться, чтобы не пропустить новые публикации!
Рекомендую почитать: