Начало рассказа
Глава 3. Митя
Ночь выдалась тёмная — ни луны, ни звёзд. Тучи затянули небо ещё с вечера, и теперь казалось, что весь мир утонул в чернильной мгле.
Тихон Матвеич шёл впереди, уверенно ступая по тропинке, которую Нина не видела, а только угадывала под ногами. Старик двигался бесшумно, как кот, — ни одна ветка не хрустнула, ни один лист не зашуршал. А она спотыкалась, цеплялась за корни, едва не падала. В сумке через плечо — инструменты, бинты, всё, что смогла взять из больницы.
— Тихон Матвеич, далеко ещё?
— Тише, голубка. Голос-то прибери. Часа два ещё идти.
Два часа. Господи.
Они перешли вброд ручей — холодная вода обожгла ноги до колен. Потом поднялись по склону оврага, продрались через бурелом. Потом снова спустились — в какую-то низину, где пахло болотом и гнилью.
Сбилась со счёта времени. Казалось — идут вечность. Ноги гудели, спина ныла, сумка оттягивала плечо.
— Стой.
Тихон Матвеич остановился так резко, что она едва не налетела на него.
— Дальше — с завязанными глазами.
— Зачем?
— Так положено, Нина Павловна. Чем меньше знаешь — тем меньше скажешь, если возьмут.
Кивнула. Старик достал из кармана тряпку, завязал ей глаза.
Темнота стала абсолютной. Теперь шла только по звуку шагов впереди, держась за руку Тихона Матвеича. Ветки хлестали по лицу, корни норовили сбить с ног. Дважды споткнулась, едва не упала.
Потом — голоса. Тихие, настороженные.
— Стой, кто идёт?
— Свои, Митрич. Фельдшерицу привёл.
Шаги. Чьи-то руки подхватили её под локти.
— Сюда, товарищ доктор. Осторожно, ступенька.
Повязку сняли.
Моргнула, привыкая к свету. Коптилка, три фитиля, тусклое пламя. Земляные стены, низкий потолок из жердей, запах сырости и пота.
Землянка.
— Спасибо, что пришла.
Голос — низкий, хриплый. Человек стоял у стены, широкоплечий, седой, с тяжёлым взглядом. Лицо изрезано морщинами, руки — большие, узловатые.
— Фёдор Кузьмич Черных, — представился он. — Командир отряда.
— Нина Павловна Савченко. Фельдшер.
— Знаю. Наслышан о тебе. — Он шагнул в сторону, указал рукой. — Вот. Третий день лежит. Думали — не доживёт до утра.
На топчане в углу лежал человек. Молодой — лет двадцать пять, может, чуть больше. Лицо серое, заострившееся, губы потрескались. Глаза закрыты, но веки подрагивают. Жар — она видела даже отсюда, по испарине на лбу.
Подошла, присела рядом. Тронула лоб — горячий, как печка. Откинула одеяло.
Правое бедро замотано грязными тряпками. Бурые пятна, запах… Она знала этот запах.
— Когда ранили?
— Четыре дня назад. Осколок. При переходе линии фронта зацепило.
— Почему сразу не позвали?
— Думали — сами справимся. У нас тут один был, из фельдшеров… — Черных помолчал. — Не справился.
Размотала повязку. Стиснула зубы.
Рана глубокая, рваная. Края почернели, гной сочится, плоть вокруг — багровая, отёчная. Запах — сладковатый, тошнотворный.
— Гангрена начинается, — сказала она. — Резать надо. Сейчас. Ещё день-два — и ногу не спасём. И его не спасём.
Черных кивнул.
— Делай, что нужно.
— Мне нужен свет. Много света. И кто-нибудь — держать его. Будет больно.
Черных обернулся, махнул рукой. В землянку протиснулись двое — молодые, небритые, глаза настороженные.
— Петро, Савка — держите. Крепко.
Три коптилки. Четыре свечи. Всё, что нашлось.
Тени плясали по земляным стенам. Раненый лежал на топчане, двое мужиков держали его за плечи и за здоровую ногу. Черных стоял в углу, смотрел.
Разложила инструменты на чистой тряпице. Скальпель, зажимы, пинцет, иглы. Довоенные, ещё Семёна Яковлевича — она их сберегла, когда больницу громили в первые дни оккупации. Острые, надёжные.
— Водка есть?
— Есть. — Черных протянул флягу.
Она плеснула водку на руки, протёрла инструменты. Потом — на рану. Раненый дёрнулся, застонал.
— Держите крепче.
Взяла скальпель. Рука не дрожала. Она давно научилась держать руку.
Первый разрез. Глубоко, до здоровой ткани. Кровь, гной, запах… Раненый закричал, рванулся. Мужики навалились, прижали.
— Терпи, браток, — прохрипел один из них. — Терпи, родимый.
Она работала. Резала омертвевшую плоть, вычищала гной, искала осколок. Руки по локоть в крови, пот заливает глаза.
Вот он. Осколок. Маленький, зазубренный, глубоко в мышце.
Пинцет. Вытащить. Звякнуло о жестяную миску.
Раненый потерял сознание — и слава богу. Так легче.
Промыть рану. Водка, потом йод — жалкие остатки, которые принесла. Проверить — нет ли ещё осколков, кусочков ткани. Нет, чисто.
Зашить. Иглой — крупные стежки, главное — стянуть края. Потом — повязка. Бинты, чистые, из больничных запасов.
Всё.
Выпрямилась. Спина затекла, пальцы сводило. Сколько времени прошло? Час? Два?
Черных шагнул ближе.
— Будет жить?
— Если до утра доживёт — будет. Если нет — значит, нет. Я сделала, что могла.
Командир кивнул. Посмотрел на раненого — долго, тяжело.
— Он важный, этот парень. Очень важный. Разведка. С той стороны шёл, информацию нёс. Документы в голове, которые никак нельзя потерять.
— Кто он?
— Много знать будешь — плохо спать станешь, Нина Павловна.
Промолчала.
Подошла к топчану. Раненый дышал — тяжело, хрипло, но дышал. Жар не спадал — это плохо. Но и не поднялся выше — это хорошо.
— Ему нужен уход, — сказала она. — Перевязки каждый день. Питание нормальное, не сухари. Тепло. Покой. У вас этого нет.
— Знаю.
— В лесу он умрёт. Может, не от раны — от воспаления, от истощения. Но умрёт.
Черных молчал. Смотрел на неё — испытующе, оценивающе.
— Есть куда его деть?
— Есть. — Она сама удивилась своим словам. — В больнице. В подвале. Там склад старый, заваленный хламом. Никто не заглядывает.
— А немцы?
— Немцы — наверху. В палатах. В подвал не ходят — боятся крыс.
Черных усмехнулся — криво, одним углом рта.
— Смелая ты, фельдшерица.
— Не смелая. Делаю, что могу.
— И не боишься?
Она посмотрела на него. Седой, изломанный, глаза как угли.
— Боюсь. Каждый день боюсь. Но страх — это одно, а дело — другое.
Черных кивнул.
— Хорошо. Заберёшь его. Нынче ночью. Наши донесут до окраины, дальше — сама.
Раненый пришёл в себя на рассвете.
Сидела рядом, проверяла повязку. Веки дрогнули, глаза открылись — мутные, лихорадочные.
— Где я?..
Голос — хриплый, слабый. Но речь чистая, без местного говора. Московский, сразу слышно.
— Тихо. Лежи.
— Кто вы?
— Фельдшер. Нина Павловна. Вас ранили. Осколок я достала. Теперь лежите и поправляйтесь.
Попытался приподняться — она мягко, но твёрдо прижала его к топчану.
— Лежать, я сказала.
— Мне нужно… товарищ капитан… координаты… — Он бредил, глаза закатывались.
— Тихо. Никаких капитанов. Никаких координат. Лежи.
Черных подошёл, встал рядом.
— Гордеев. Лейтенант Гордеев, — прошептал раненый. — Разведрота… третий…
— Тихо! — Нина накрыла его рот ладонью. — Ни слова больше. Понял?
Он смотрел на неё — снизу вверх, глазами, в которых смешались боль, страх и что-то ещё. Доверие?
— Слушай меня внимательно, — сказала она негромко, но твёрдо. — С этого момента тебя зовут Митя. Просто Митя. Ты контуженный. Немой. Документы утеряны. Говорить не можешь, писать — тоже. Понял?
Он моргнул.
— Если откроешь рот — пропадём оба. Я и ты. И мальчишка мой, который ждёт меня дома. Понял?
Снова моргнул.
— Вот и хорошо. А теперь спи. Силы нужны.
Она убрала руку. Раненый — Митя — закрыл глаза. Дыхание выровнялось. Уснул.
Черных смотрел на неё.
— Справишься?
— Справлюсь.
— Он важный, повторяю. Очень важный. Если выживет, если дойдёт до своих — многое изменится.
— Выживет. Я не для того его резала, чтобы он помер.
Командир кивнул. Протянул руку — большую, шершавую.
— Спасибо тебе, Нина Павловна. От всего отряда.
Она пожала руку. Ладонь у Черных была твёрдая, как деревяшка.
— Идём. Светает скоро. Надо успеть до рассвета.
Четверо партизан несли носилки — сбитые из жердей, накрытые рогожей. На носилках — Митя, укутанный в старый тулуп. Бледный, с закрытыми глазами, но живой.
Шли молча, быстро. Лес расступался, пропуская их, и смыкался за спиной.
На опушке, в версте от города, остановились.
— Дальше сама, — сказал старший из партизан, молодой парень с рябым лицом. — Мы тут подождём, пока не скроешься.
— Как я его дотащу?
— Колька твой придёт. Мы ему передали.
Она хотела возразить — Колька? Зачем? — но промолчала. Не время для споров.
Ждала. Небо на востоке светлело, туман поднимался от реки.
Шаги. Из тумана вынырнула тонкая фигурка. Колька. Бледный, под глазами тени, но лицо — спокойное, решительное.
— Тёть Нин.
— Колька, зачем ты здесь?
— Дед Тихон сказал — помочь надо. Вдвоём дотащим.
Она хотела отправить его обратно, сказать — иди домой, это не твоё дело. Но посмотрела на него — худой, вихрастый, глаза взрослые — и промолчала.
Взялись за носилки. Партизаны отступили в лес, растворились в тумане.
Шли через пустырь, потом — вдоль заборов, огородами. Город ещё спал. Патрулей не было — рано, до рассвета ещё полчаса.
Задний двор больницы. Колька открыл дверь в подвал — она и не знала, что у него есть ключ.
Внутри — темно, пахло сыростью и пылью. Фонарик высветил груды хлама: сломанные стулья, ящики, какие-то железяки.
— Сюда. — Колька показал в угол. — Я тут место расчистил. Вчера ещё.
Вчера. Он знал. Готовился.
Опустили носилки. Митя застонал, но не проснулся.
— Колька, принеси одеяло. И воды.
Мальчик кивнул, исчез в темноте. Вернулся через минуту — одеяло, кружка с водой, огарок свечи.
Укрыли раненого. Нина проверила повязку — сухая, кровь не сочится. Хорошо. Пульс — частый, но ровный. Тоже хорошо.
— Колька.
— Ага.
— Никому. Ни единой душе. Понял?
Он посмотрел на неё. Тёмные глаза, серьёзные, взрослые.
— Понял, тёть Нин. Чай, не маленький.
Она обняла его — крепко, быстро. Он не отстранился. На этот раз — не отстранился.
— Иди спать. Ещё час до рассвета.
— А ты?
— А я наверх. Работать.
Утро.
В процедурной раскладывала инструменты. Руки двигались привычно, механически. А мысли — там, внизу, в подвале.
Митя. Лейтенант Гордеев. Разведчик. С той стороны шёл, информацию нёс.
Теперь он — в подвале больницы, где наверху ходят немцы и итальянцы.
Если найдут — расстреляют. Её. Кольку. Митю. Всех.
Дверь скрипнула. В процедурную заглянул немецкий солдат — молодой, веснушчатый, рука перевязана грязной тряпкой.
— Фрау! Долго ждать?
Обернулась. Улыбнулась — спокойно, приветливо.
— Иду, иду. Сейчас погляжу.
Подошла, осмотрела руку. Ссадина, неглубокая, но воспалилась. Дней через пять само заживёт, но этим — всё сразу подавай.
— Сейчас обработаю. Садитесь.
Немец сел, вытянул руку. Морщился, пока она промывала рану. Молодой совсем, лет двадцать. Мальчишка.
Там, внизу — другой мальчишка. Только чуть постарше. И по другую сторону.
Война.
Закончила перевязку. Немец кивнул, буркнул что-то по-немецки — наверное, спасибо — и ушёл.
Осталась одна. Постояла, прислушиваясь. Тихо. Наверху — шаги, голоса. Внизу — тишина.
Митя там. Живой. Пока живой.
Она сделала шаг к двери, ведущей в подвал. Остановилась. Нет. Не сейчас. Днём нельзя — могут заметить.
Вечером. Когда стемнеет.
А пока — работать. Улыбаться. Делать вид, что всё как обычно.
Война продолжалась.
Вечером, когда больница опустела и баба Дуся ушла домой, Нина спустилась в подвал.
Свеча едва разгоняла темноту. В углу, на носилках, лежал Митя. Глаза открыты, смотрит в потолок.
— Как ты?
Он повернул голову. Взгляд — осмысленный, ясный. Жар, похоже, спал.
— Живой, — прошептал он. — Благодаря вам.
— Тихо. Не говори. Ты немой, помнишь?
Он кивнул.
Она присела рядом, проверила повязку. Сухая. Воспаление — меньше, чем утром. Хорошо. Очень хорошо.
— Есть хочешь?
Снова кивнул.
Достала из кармана узелок — хлеб, кусочек сала, луковица. Всё, что смогла выкроить из своего пайка.
Он ел жадно, торопливо, давясь. Потом запил водой из кружки, откинулся на подушку.
— Спасибо.
— Тише. Стены тут тонкие.
Он смотрел на неё — снизу вверх, глазами, в которых отражалось пламя свечи.
— Вы рискуете, — прошептал он. — Из-за меня. Зачем?
Она помолчала. Потом сказала:
— Потому что война — это не только там, на фронте. Война — это здесь. В каждом доме, в каждой больнице. И каждый делает, что может.
— А если поймают?
— Значит, поймают. Но пока не поймали — будем жить. И ты будешь жить. Я не для того тебя резала, чтобы ты тут помер.
Он улыбнулся — слабо, одними губами. Но улыбнулся.
— Как вас зовут?
— Нина Павловна. А тебя — Митя. И больше никак. Понял?
— Понял.
Она встала. Задула свечу.
— Спи. Завтра приду. Принесу поесть.
— Нина Павловна…
— Что?
Пауза. Потом — тихо, едва слышно:
— Спасибо.
Она не ответила. Поднялась по ступенькам, закрыла за собой дверь.
В коридоре было темно и пусто. За окном — ночь, тишина, далёкий лай собаки.
Нина прислонилась к стене. Закрыла глаза.
Там, внизу — человек. Чужой человек, которого она никогда раньше не видела. Теперь — её ответственность. Её тайна. Её риск.
Лейтенант Гордеев. Разведчик. Митя.
Чужая кровь.
Её кровь — теперь.
Источник: Шесть месяцев и девять дней 3