Осень 1942‑го. Земля, перепаханная снарядами, стыла под холодным дождём. По обочинам разбитой дороги — обугленные остовы машин, сломанные телеграфные столбы, редкие кусты, будто обритые наголо.
По этой дороге шёл старик — в потрёпанной шинели не по росту, с вещевым мешком за плечами и винтовкой на ремне. Лицо в глубоких морщинах, глаза — усталые, но цепкие. Его звали Егор Петрович Морозов. До войны — колхозный бригадир, теперь — рядовой 327‑го стрелкового полка.
Он шёл уже третий день. Искал сына.
В последний раз он видел Ивана летом. Тот приезжал на сутки — молодой, румяный, в новенькой гимнастёрке.
— Батя, не волнуйся, — улыбался он. — Мы их гоним. Скоро всё закончится.
— Смотри там, — только и сказал Егор Петрович. — Береги себя.
А через неделю пришло извещение: «Пропал без вести в боях у станции Ржава».
Егор Петрович подумал. «Пропал» — значит, жив. Значит, надо искать.
Он добился перевода в ту самую часть, где воевал Иван. Добился — хотя ему было уже 58, и в штабе только руками разводили: «Куда вам, товарищ Морозов? Сидите в тылу, помогайте чем можете».
Но он не сел. Он пошёл.
Сейчас он шёл по следам боёв. Спрашивал у санитаров, у связистов, у поваров на полевых кухнях:
— Не видели парня, лет двадцати, высокий, глаза серые, на рукаве — нашивка за ранение?
Кто‑то качал головой. Кто‑то вспоминал: «Был тут один… Но не знаю, куда ушёл».
Однажды его остановил старшина:
— Ты, отец, осторожней. Тут немцы ещё бродят. Не время для прогулок.
— У меня дело, — тихо ответил Егор Петрович. — Сына ищу.
Старшина помолчал, потом достал из кармана кусок хлеба, протянул:
— Держи. И смотри — не лезь на рожон.
На четвёртый день он добрался до станции Ржава.
Разбитые вагоны, обгоревшие шпалы, воронки, свежие холмики с крестами. В воздухе — запах гари и сырой земли.
Егор Петрович обошёл всё: развалины вокзала, пристанционные постройки, ближний лес. Звал:
— Ваня! Ваня!
Тишина.
Уже на закате он заметил в канаве фигуру в гимнастёрке. Сердце дрогнуло.
— Ваня?!
Человек повернул голову. Не его сын. Молодой лейтенант, бледный, с перевязанной рукой.
— Вы кого‑то ищете? — спросил он.
— Сына. Ивана Морозова. Был здесь, в ваших краях…
Лейтенант нахмурился, потом кивнул:
— Был. Я его помню. Он… вывел нас из‑под обстрела. Сам остался прикрывать.
Егор Петрович сжал винтовку.
— Где?
— Там, за насыпью. Мы хотели забрать, но… не успели.
Они пошли вместе. Лейтенант — медленно, опираясь на палку. Егор Петрович — молча, глядя вперёд.
За насыпью, под старым дубом, лежал солдат.
Форма — в грязи и крови. На рукаве — та самая нашивка. Глаза закрыты, на губах — застывшая улыбка, будто он что‑то вспомнил перед концом.
Егор Петрович опустился на колени. Дотронулся до лица. Тёплое. Ещё не остыло.
— Ваня… — прошептал он. — Сынок…
Лейтенант стоял рядом, не мешал.
— Он нас спас, — сказал он тихо. — Не бросил.
Егор Петрович кивнул. Не мог говорить.
Они вырыли могилу сами — лейтенант и ещё двое бойцов, случайно оказавшихся рядом.
Егор Петрович положил в изголовье сына свой старый платок, тот, что жена вышивала. Сказал:
— Это тебе. Чтобы тепло было.
Потом встал, посмотрел на крест, сколоченный из веток.
— Я вернусь, — пообещал он. — Я тебя не брошу.
Через неделю он снова был на фронте.
— Куда?! — кричали ему в штабе. — Вы же старик!
— А я отец, — ответил Егор Петрович. — И у меня дело.
Он воевал. Стрелял. Таскал раненых. Не прятался.
Иногда, в редкие минуты тишины, доставал из кармана фотокарточку — Иван в школьной форме, улыбается. Смотрел на неё и шептал:
— Я здесь. Я с тобой.
Весной 1943‑го, в бою у реки, его ранили.
Лежа в грязи, под пулями, он видел, как к нему бежит санитар. Молодой, светловолосый. Похожий на Ивана.
— Живой? — крикнул санитар, падая рядом. — Держись, батя!
Егор Петрович улыбнулся.
— Сын… — прошептал он. — Ты пришёл?
Санитар замер. Потом кивнул:
— Да. Я здесь.
Это был не Иван. Но в тот момент Егору Петровичу показалось — всё равно.
Потому что на войне, когда один не бросает другого, — все становятся сыновьями. И все — отцами.
После госпиталя Егор Петрович вернулся в строй.
Дошёл до Берлина.
И в День Победы, стоя у Рейхстага, достал из кармана фотокарточку.
— Вот, Ваня, — сказал он. — Мы сделали это.
Ветер подхватил слова, унёс вдаль.
А где‑то там, в родной деревне, жена всё ещё ждала. И каждый вечер ставила на стол две ложки — себе и ему.
Потому что не бросать — это не только на войне. Это — всегда.
История молодой девушки врача, которая поехала работать в деревню здесь.