Начало рассказа
Глава 2. Связной
Август выдался душным. Дожди не шли уже третью неделю, и пыль висела в воздухе с утра до вечера. К полудню солнце раскаляло железные крыши так, что казалось — вот-вот задымятся.
Колька сидел на заднем крыльце больницы и чистил картошку. Мелкую, прошлогоднюю, уже подгнившую с одного бока. Другой не было.
Нож в руке ходил ловко — за год научился. До войны мать не подпускала к плите, всё сама. А теперь — сам. И картошку, и воду таскать, и печку топить. Тётя Нина с утра до вечера в больнице, а ему что — сиди сложа руки?
Из-за угла вышла баба Дуся с ведром. Посмотрела на Кольку, покачала головой.
— Худой ты, Николка. Одни рёбра торчат. Ешь мало?
— Ем нормально.
— Ага, нормально. Картоху чистишь — на себя посмотри, меньше той картохи.
Он промолчал. Не любил, когда жалели.
Баба Дуся потопталась рядом, потом сказала негромко:
— Ты, Николка, тётку свою не суди строго. Она ж не от хорошей жизни…
— Я не сужу.
— Люди разное говорят. А ты не слушай. Она хорошая, Нина Павловна. Правильная. Я её с девочек знаю.
Колька поднял глаза:
— Бабань, я знаю.
Санитарка кивнула и пошла в больницу. У двери обернулась:
— Картоху дочисти и принеси на кухню. Суп будем варить.
Он кивнул. Снова взялся за нож.
Не сердился на тётю Нину. Уже не сердился. В первые дни — да, было. Злость такая, что зубы сводило. Как она могла? С немцами? Лечить их, улыбаться им, «да, господин комендант», «конечно, господин офицер»…
А потом увидел, как она ночью прячет лекарства за кирпич в печке. Увидел — и понял. Не всё так просто. Не всё так, как кажется.
Теперь он носил корзину к деду Тихону. Раз в неделю, иногда чаще. Шёл через весь город, мимо комендатуры, мимо патрулей, мимо полицаев с белыми повязками на рукавах. Шёл спокойно, не торопясь. Мальчишка с корзиной — кому он нужен? За мёдом идёт, к деду. Обычное дело.
На дне корзины, под тряпьём — бинты. Йод. Порошки какие-то, названия Колька не запоминал. Тётя Нина заворачивала в бумагу, перевязывала ниткой. Немного, совсем немного. Но дед Тихон каждый раз кивал, прятал свёртки куда-то в свои ульи, а Кольке давал крынку с мёдом.
Куда уходили лекарства — он догадывался. Не дурак. В лесу за рекой прятались партизаны, весь город об этом знал. Говорили шёпотом, оглядываясь, но говорили. И немцы знали, искали — да найти не могли.
Дочистил картошку. Собрал очистки в ведро, понёс в больницу.
В коридоре было тихо. Пахло карболкой и чем-то кислым. В дальней палате кто-то стонал — то ли местный, то ли из тех, в серо-зелёных мундирах.
Тётя Нина стояла у окна в процедурной. Спина прямая, руки сложены на груди.
— Картошку принёс, — сказал Колька.
Она обернулась. Лицо усталое, под глазами тени.
— Молодец. Отнеси бабе Дусе.
Колька кивнул. Хотел уйти, но остановился.
— Тёть Нин…
— Что?
— Сегодня пойду к деду?
Она помолчала. Потом кивнула.
— Сходи. Только не задерживайся. И если кто спросит…
— Знаю. За мёдом ходил. Бессонница у тётки.
Чуть заметная улыбка тронула её губы.
— Умный ты у меня, Колька.
— Чай, не дурак.
Той ночью грохнуло так, что задрожали стёкла в окнах.
Проснулся мгновенно — рывком, как от удара. Сел на койке, прислушался. Ещё один взрыв, глуше, дальше. И ещё.
— Тёть Нин?
Она уже стояла у окна, отодвинув занавеску.
— Тихо, Колька. Лежи.
За окном было темно, только где-то на горизонте, в стороне железной дороги, небо подсвечивалось багровым.
— Что это?
— Не знаю. Может, бомбёжка.
Но самолётов не было слышно. Ни гула моторов, ни воя сирен. Только далёкие взрывы — один, другой, третий. Потом стихло.
Нина постояла ещё немного. Потом задёрнула занавеску.
— Спи. Утром узнаем.
Лёг, но уснуть не мог. Лежал и слушал тишину. Тётя Нина тоже не спала — он слышал, как она ворочается на своём топчане.
Утром узнали.
Партизаны взорвали железнодорожный мост в двадцати верстах от города. Эшелон с техникой — под откос. Три платформы с грузовиками, два вагона с боеприпасами. Охрана — двенадцать итальянцев — перебита.
Город гудел. Люди собирались кучками на углах, говорили шёпотом, оглядывались. В глазах — страх и что-то ещё. Надежда? Радость? Злорадство?
Немцы звереют — это Колька понял сразу, как вышел на улицу. Патрули на каждом углу. Машины с солдатами носятся по улицам. Крики, команды, лай собак.
К полудню на площади собрали народ. Согнали всех, кто был поблизости — женщин, стариков, детей. Колька тоже оказался там, не успел уйти.
Комендант стоял на крыльце бывшего райисполкома. Рядом — Сидоренко-переводчик. За спиной — солдаты с автоматами.
Сидоренко говорил громко, чтобы все слышали:
— За каждого убитого немецкого или итальянского солдата будут расстреляны десять заложников из местного населения. Это приказ господина коменданта. Приказ вступает в силу немедленно.
Тишина. Кто-то из женщин охнул, зажала рот рукой.
Из толпы вывели десятерых мужчин. Руки связаны за спиной. Лица серые, неживые. Колька узнал одного — Степан Кузьмич, сапожник с Базарной улицы. Чинил ему ботинки прошлой осенью. Добрый был мужик, шутил всё время…
Их поставили к стене. Выстрелы. Десять, один за другим.
Женщина рядом с Колькой закричала — высоко, страшно. Её оттащили, увели.
Он стоял и смотрел. Не на тела — на коменданта. На Сидоренко. На солдат с автоматами.
Запоминал.
Вечером в больницу привезли итальянского офицера. Молодой, смуглый, с тонкими усиками. Кричал по-итальянски, держался за плечо.
Вывих. Сильный, с разрывом связок. Видимо, упал с лошади.
— Нужно вправить, — сказала она солдату, который офицера привёз. — Будет больно.
Солдат не понял. Офицер что-то сказал ему по-итальянски. Кивнул Нине — делай.
Она вправила. Офицер скрипел зубами, но не кричал. Крепкий.
Пока накладывала повязку, офицер заговорил. По-русски — ломано, с сильным акцентом, но понятно:
— Вы хороший доктор. Руки у вас… как это… золотые.
— Я фельдшер.
— Фельдшер, да. В Италии у нас нет такого слова. У нас — врач или медсестра. Ничего посередине.
Молча бинтовала.
Офицер морщился от боли, но продолжал говорить — видимо, так ему было легче терпеть:
— Плохо вчера получилось. Мост. Много наших погибло. Теперь будет… как это… прочёска. Большая. Завтра. Весь лес за рекой будут прочёсывать. Найдут этих бандитов, всех расстреляют.
Глаз не поднимала. Руки двигались ровно, спокойно. Только сердце — она чувствовала — стучало громче, чем нужно.
— Вот так, — сказала, закончив повязку. — Три дня не двигать рукой. Потом приходите, посмотрю.
Офицер кивнул. Встал, пошатнулся. Солдат подхватил его под локоть.
— Grazie, — сказал офицер. — Спасибо.
Ушёл.
В процедурной стало тихо. Только муха билась о стекло — зло, настойчиво.
Завтра прочёска. Большая. Весь лес за рекой.
Там, в лесу — партизаны. Те самые, которым она передаёт лекарства. Те, кто взорвал мост.
Если немцы найдут — расстреляют. Всех.
А если она предупредит…
Мальчик спал. Или притворялся — в темноте не разберёшь.
Нина тронула его за плечо.
— Колька. Вставай.
Он сел мгновенно, как всегда. Глаза блестели в темноте.
— Чего?
— Одевайся. К деду сбегаешь.
— Сейчас? Ночью?
— Сейчас.
Не спорил. Молча натянул штаны, рубашку, сунул ноги в ботинки. Стоял, ждал.
Она присела перед ним. Взяла за плечи.
— Слушай внимательно. Скажешь деду: завтра прочёска. Большая. Весь лес за рекой. Пусть передаст дальше. Сегодня ночью. Понял?
— Понял.
— Если кто остановит — что скажешь?
— К деду за мёдом ходил. Бессонница у тётки. Мёд помогает.
— Крынку возьми. Пустую. Покажешь, если спросят.
Кивнул. Взял крынку с полки, сунул под мышку.
— Тёть Нин…
— Что?
— А если… — он замялся. — Если поймают?
Она смотрела на него. Худой, вихрастый, тёмные глаза в темноте кажутся огромными. Тринадцать лет. Ребёнок ещё. Её ребёнок — не по крови, но по всему остальному.
— Не поймают, — сказала она. — Ты быстрый. И умный. Иди.
Он шагнул к двери. Остановился.
— Тёть Нин, а ты…
— Я буду ждать. Иди, Колька. Время дорого.
Дверь скрипнула. Шаги — тихие, осторожные — удалились. Скрипнула калитка.
Тишина.
Нина подошла к окну. Отодвинула занавеску.
Ночь была тёмная, безлунная. Колька — только тень, едва различимая — скользнул вдоль забора, свернул в переулок. Исчез.
Она стояла у окна. Ждала.
Минуты тянулись медленно. Казалось, прошёл час, два, вечность. На самом деле — она знала — минут сорок, не больше. До пасеки Тихона Матвеича — полчаса быстрым шагом. Туда и обратно — час. Если всё хорошо.
Если не всё…
Не думать. Не думать об этом.
За окном посветлело. Небо на востоке стало серым, потом розовым. Рассвет.
Скрипнула калитка.
Нина рванулась к двери, распахнула.
Колька. Живой. Бледный, под глазами круги, волосы мокрые от пота. Но живой.
Она схватила его за плечи, втащила в комнату.
— Передал?
— Угу.
— Дед что сказал?
— Сказал — уйдут. Нынче ночью. На запасное место.
Нина выдохнула. Ноги вдруг стали ватными. Опустилась на табуретку.
Колька стоял рядом. Смотрел исподлобья.
— Тёть Нин, ты чего? Всё же хорошо.
— Всё хорошо, — повторила она. — Да. Всё хорошо.
Хотела обнять его — он отстранился. Взрослый уже, телячьи нежности ни к чему.
— Я спать пойду, — сказал Колька. — Устал.
— Иди. Спи.
Он лёг на свою койку, отвернулся к стене. Через минуту дыхание стало ровным — уснул. По-настоящему, не притворялся.
Нина сидела на табуретке и смотрела на него.
Тринадцать лет. Связной. Ходит ночью через весь город, мимо патрулей, мимо комендантского часа. Несёт информацию, от которой зависят жизни.
Ребёнок.
Её ребёнок.
На следующий день рота немецких солдат выдвинулась к лесу за Чёрной Калитвой. С ними — итальянцы из альпийского корпуса, полицаи, собаки.
Прочёска длилась до вечера.
Вернулись злые, уставшие. Нашли пустые землянки, остывшие угли костра, брошенный котелок. Партизан — ни одного.
Комендант вызвал Нину.
Она шла через площадь — ту самую, где вчера расстреляли десятерых. Тела уже убрали, только бурые пятна на стене остались.
В кабинете коменданта было накурено. За столом сидел грузный немец с красным лицом. Рядом — Сидоренко.
Комендант что-то сказал. Сидоренко перевёл:
— Вы лечили итальянского офицера. Лейтенанта Росси. Вчера.
— Вправляла вывих, — сказала Нина. — Это моя работа.
— Он говорил с вами.
— Он говорил, я бинтовала. Не до разговоров было.
Комендант смотрел на неё. Тяжело, пристально. Она чувствовала этот взгляд — как руку на горле.
— Лейтенант Росси упоминал операцию. Прочёску.
— Я не слушала. Он стонал от боли. Я работала. Моё дело — раны, не разговоры.
Тишина.
Комендант барабанил пальцами по столу. Потом махнул рукой — иди.
Нина вышла. На крыльце остановилась, вдохнула. Воздух был горячий, пыльный. Но после кабинета — как глоток воды в пустыне.
Ноги держали. Руки не дрожали. Лицо — спокойное, ровное.
Внутри — холод.
Вечером в дверь постучали.
Колька напрягся, посмотрел на Нину. Она покачала головой — сиди.
Подошла к двери.
— Кто?
Стук повторился — тихий, условный. Три коротких, два длинных.
Нина открыла.
На пороге стоял Тихон Матвеич. Старик, семьдесят лет, согнутый, седая борода до груди. Глаза — умные, острые — смотрели из-под кустистых бровей.
— Вечер добрый, Нина Павловна.
— Заходи, Тихон Матвеич.
Старик вошёл, огляделся. Увидел Кольку, кивнул.
— Здоров, малой.
— Здорово, дед.
Тихон Матвеич сел на табуретку. Помолчал. Потом сказал:
— Спасибо тебе, Нина Павловна. За весточку. Ушли наши, все целы. Ещё б час промедлили — накрыли бы.
Нина кивнула.
— Ты зачем пришёл, Тихон Матвеич? Опасно тебе сюда ходить.
Старик помолчал. Достал из-за пазухи бумажку, протянул Нине.
— Просьба к тебе. Большая.
Нина развернула бумажку. Почерк корявый, буквы пляшут.
«Раненый. Тяжёлый. Нужна помощь. Сами не справимся.»
Она подняла глаза.
— Это в лес идти?
— В лес, голубка. Больше некому.
— Когда?
— Завтра ночью. Я за тобой приду.
Нина смотрела на бумажку. Потом — на Тихона Матвеича. Потом — на Кольку.
Тринадцать лет. Тёмные глаза. Ждёт, что она скажет.
— Хорошо, — сказала Нина. — Завтра ночью.
Тихон Матвеич кивнул. Встал.
— Спасибо, Нина Павловна. Дай тебе бог здоровья.
Ушёл так же тихо, как пришёл.
Нина стояла посреди комнаты, держала бумажку в руках.
— Тёть Нин, — сказал Колька, — а кто там раненый?
— Не знаю, Колька. Завтра узнаю.
— Ты пойдёшь?
— Пойду.
— А если поймают?
Она посмотрела на него. Ребёнок. Её ребёнок.
— Не поймают, — сказала она. — Тихон Матвеич дорогу знает.
Колька помолчал. Потом спросил:
— А я?
— Ты останешься здесь. Будешь ждать.
— Я хочу с тобой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты мне нужен здесь. Живой. Понял?
Он смотрел на неё — долго, внимательно. Потом кивнул.
— Понял.
Нина сожгла бумажку над свечой. Пепел растёрла пальцами.
За окном темнело. Где-то далеко лаяла собака.
Завтра.
Источник: Шесть месяцев и девять 2