Не родись красивой 64
Вначале никто не обратил внимания, когда в столовую вошли двое. В кожанках, застёгнутых наглухо, с револьверами в кобурах. Двигались они спокойно, не оглядываясь по сторонам. За ними торопливо с напряжённым лицом, следовала комендант общежития, сама не до конца понимая, что происходит.
Голоса в столовой смолкли.
Ложки задержались в воздухе.
Мужчины прошли мимо столов, прямо к плите. Комендант шагнула вперёд и указала рукой:
— Вот она. Та самая Марина Петровна Завиваева.
Маринка подняла голову.
Она смотрела на мужчин, и в это короткое мгновение в ней словно оборвалось что-то тонкое, удерживавшее привычный ход мыслей. В голове сразу стало тесно. Мысли рванулись, налетая одна на другую.
«Кондрат», - имя вспыхнуло первым.
«Если он теперь по партийной линии,, мелькнуло в голове,, значит, вспомнил о ней, разыскивает…»
Она быстро оглядела мужчин. Лица были отстраненные, холодные, чужие. Взгляд одного задержался на ней слишком долго — оценивающе, без интереса, без сочувствия. От этого взгляда Маринку передёрнуло. По спине прошёл холодок, будто её вдруг оставили без одежды посреди ветра.
В столовой стояла тишина.
Даже печь, казалось, перестала трещать.
Маринка медленно выпрямилась. Руки её сами легли на край стола — чтобы не дрогнуть. Она чувствовала, как внутри всё сжимается, как живот тяжелеет, словно напоминая о себе и о том, что скрыть уже нельзя.
Она ждала. И в этом ожидании почему то почувствовала страх и трепет.
Мужчина раскрыл папку. Бумага сухо хрустнула в его руках — звук был отчётливый, режущий. Он не торопился. Нашёл нужную строку, поднял глаза и, не меняя выражения лица, прочитал:
— Завиваева Марина Петровна.
Папка захлопнулась так же сухо и окончательно.
— Вы являетесь врагом народа и подлежите аресту.
Слова прозвучали ровно, без нажима, без гнева — именно этим они и были страшны. В них не было человеческого отношения, только констатация, как приговор, вынесенный заранее.
Маринка не сразу поняла смысл сказанного. Она смотрела то на одного мужчину, то на другого, словно надеялась уловить на их лицах знак, что это недоразумение, что сейчас её поправят, окликнут другую. Но лица оставались неподвижными, чужими. Произнесённое не укладывалось в голове, не находило места ни рядом с её жизнью, ни рядом с её мыслями. Оно висело где-то отдельно, не касаясь её самой.
В столовой повисла тишина. Мертвая, плотная, в которой, казалось, люди действительно перестали дышать. Даже взгляды боялись двигаться.
Мужчина сделал паузу, словно давая словам осесть, потом негромко кашлянул и посмотрел на Маринку ещё строже:
— Собирайтесь. У вас есть пять минут.
— Куда?.. — вырвалось у неё. Голос прозвучал тонко, почти по-детски.
— Собирайтесь. Там узнаете. Можете взять с собой необходимые вещи.
Маринка стояла, не двигаясь. Внутри у неё всё словно обмякло, стало ватным. Она машинально повернула голову к тёте Клаве — как к последнему живому, знакомому, надёжному оплоту.
Тётя Клава уже была рядом. Лицо её побледнело.
— Вы, наверное, ошиблись, — сказала она неуверенно, будто пробуя эти слова на вкус. — Тут… тут девчонка простая.
Мужчина повернул к ней голову.
— А вы, гражданочка, кто такая будете? — холодно спросил он. — Отойдите. Пролетарскому классу не по пути с враждебными элементами.
— Так это Маринка, что ли, враждебный элемент?.. — тётя Клава говорила медленно, словно надеялась, что само звучание слов обнаружит их нелепость.
—Марина Петровна Завиваева,, отчеканил мужчина,, как и вся её семья, признана врагом народа за эксплуатацию чужого труда.
Слова ударили Маринку внезапно, но точно.
Перед глазами всплыла деревня: знакомые избы, разговоры на завалинках про семьи единоличников. Как их выводили из домов. Как грузили на подводы. Как никто не подходил близко — боялись.
И теперь она — рядом с ними. В одном ряду.
От этого понимания Маринка похолодела так, будто её облили ледяной водой. Руки ослабли, пальцы перестали чувствовать край стола.
— А она-то чего сделала? — снова заговорила тётя Клава, уже с надрывом. Сами видите, девка тяжёлая. Не нынче-завтра родит. Куда вы её?
Мужчина медленно повернулся к повару. Взгляд его был пустой, стеклянный, и от этого ещё более беспощадный.
—А вы, гражданочка, если продолжите говорить такие речи,, произнёс он чётко и громко,, будете привлечены за саботаж и покрытие врагов народа.
Тётя Клава замолчала.
Отступила на шаг.
Маринка стояла посреди кухни — одна.
И вдруг ясно, с пугающей ясностью, поняла: теперь за неё не заступится никто.
Другой человек, до этого молчавший, перевёл взгляд на Маринку. В его лице не было ни раздражения, ни сочувствия — только деловая усталость.
—Если не желаете собираться, сказал он ровно, тогда пойдёмте так.
Слова эти будто отрезали последнюю опору.
Ноги у Маринки подломились. Она сделала шаг назад, нащупала стену, прислонилась к ней и медленно, без всхлипа, без крика, сползла на пол.
Тётя Клава сразу бросилась к ней, тяжело опускаясь рядом.
— Марина… дочка… — заговорила она быстро, торопливо, словно хотела обогнать случившееся. — Давай собирайся. Вдруг надолго. Куда ж ты так… раздетая.
Маринка подняла к ней лицо. Глаза были полны слёз.
— Какие вещи?.. — спросила она хрипло. — У меня ничего нет. Пальтишко только лёгкое… да сапоги резиновые.
— Ах ты, Господи… — тётя Клава вскочила, засуетилась. Она метнулась в подсобку, вытащила оттуда валенки с галошами, поставила перед Маринкой. — На, обувай. Иди в комнату. Что там у тебя было — всё бери. Фуфайку бы тебе надо…
Маринка с трудом поднялась. Пол качнулся под ногами. Она надела валенки и пошла — медленно, словно каждый шаг давался с трудом. Девчонки, сидевшие за столами, начали приходить в себя. Галка поднялась, быстрым шагом отправилась за Маринкой. Догнала её уже в комнате.
— Тебе без тёплого нельзя, — сказала она. Голос был сдавленный, решительный. — Бери всё, что мы с тобой покупали. И что Лидка сшила. Вдруг родить надумаешь… кто знает, где ты там будешь.
Она встала на табурет, достала со шкафа узел — аккуратно перевязанный, сшитый из старой наволочки. В нём было всё: пелёнки, рубашонки, маленькие вещи, детское ватное одеяло.
В комнате собрались почти все.
Кто-то стоял, прижавшись к стене, кто-то сидел на койке, не зная, куда деть руки. Говорили мало — слова казались лишними, опасными.
Ленка молча достала новую фуфайку, ещё пахнущую магазином, и аккуратно положила её Маринке на постель.
— Одевай.
Маринка подняла на неё глаза.
— А ты?..
— А я здесь остаюсь, — так же спокойно ответила Ленка. — Заработаю. Куплю.
— Одевай, одевай! — раздалось сразу с нескольких сторон.
Кто-то протянул кофту, кто-то — тёплые штаны, кто-то сунул в руки носки. Движения были торопливые, неловкие, словно девчонки боялись не успеть. На кровати быстро росла куча вещей — чужих, отданных без раздумья.
Галка снова взялась за дело — собрала всё в узел, затянула крепко, проверила.
В дверях появился мужчина.
— Готова?
— Сейчас-сейчас, — быстро проговорила Галка и потянулась к Маринке, повязывая ей на голову тёплый платок, туго, по-бабьи. — Вот так. Чтобы не продувало.
В комнату почти бегом вошла тётя Клава. В руках у неё была котомка.
—Давай, девка,, зашептала она,, за плечо вешай. Сейчас помогу. Тут хлеб… картошка варёная… и три куска сахара.
Она ловко устроила котомку, подтянула ремень, пригладила платок.
— Береги себя там. И дитя своё береги.
Маринка не отвечала. Слёзы текли по лицу, не останавливаясь. Кто-то сунул ей в руки платок, она вытерла глаза, но от этого стало только хуже. Узлы связали одной верёвкой, перекинули через плечо — всё её имущество, все теперешнее богатство.
— Ну, иди с Богом, — сказала тётя Клава и осторожно подтолкнула. — Иди, детонька. Не поминай нас лихом. Держись там… держись. Мир не без добрых людей.
Маринка кивнула, не поднимая глаз.
Она шла, как во сне. Ноги были ватные, пол под ними — зыбкий. Когда вышли на улицу, холодный воздух ударил в лицо, но не прояснил головы. Ни телеги, ни подводы она не увидела.
— Пошли, — глухо сказал человек. — Давай, шевели ногами.
Маринка опустила голову и пошла. Верёвка резала плечо, узлы тянули вниз, будто напоминая о своей тяжести. Она шагала, не глядя по сторонам, стараясь не споткнуться.
Марина почти ничего не соображала.
Все силы уходили на одно — не упасть. Казалось, этот путь, тяжёлый, долгий, никогда не закончится, и она так и будет идти, пока не упадёт прямо на землю.
Они остановились.
Перед ней стояло большое серое здание. Оно тянулось вдоль дороги за железной оградой. У ворот — часовой: фуфайка, сапоги, ремень. Лицо — чужое, равнодушное. Он молча открыл ворота, пропустил Маринку и двух сопровождавших. Металл скрипнул и тут же замкнулся за спиной, отсекая улицу.
Подойдя к зданию, один из мужчин оставил Маринку и исчез внутри. Она стояла, опустив голову, не двигаясь, словно боялась, что её снова погонят. Через какое-то время он вернулся — уже не один. С ним был солдат в длинной шинели, с винтовкой наперевес.
— Забирай, — коротко сказал сопровождавший.
Солдат окинул Маринку взглядом и присвистнул.
— И куда мне её? — спросил он, не скрывая недовольства. — А если она родить вздумает?
Он посмотрел на мужчину, словно ища возможности отделаться от лишней заботы.
Тот выдержал паузу, потом сказал спокойно, почти равнодушно:
— Родит или нет — от этого врагом народа быть не перестанет. Забирай. Будет рожать — доложишь начальству.
Солдат нахмурился.
— Давай, заходи, — крикнул он и махнул рукой.
Маринка послушно двинулась вперёд. Коридор был длинный, узкий, с глухими стенами. Шаги отдавались пусто, чуждо. Воздух здесь был холодный и сырой. Пришли к двери. Солдат отпер её, толкнул внутрь.
— Заходи.
Маринка шагнула.
С улицы она не сразу разглядела помещение — глаза слепло моргали, привыкая к полумраку. Постепенно проступили очертания: огромное пространство, почти пустое, с голыми стенами. И только в одном углу сидели люди — тесно, молча, прижавшись друг к другу.
Маринка сделала несколько шагов, больше не смогла. Стянула тяжёлую ношу, опустилась прямо на узлы. И тут силы окончательно оставили её. Всё, что она держала в себе, обрушилось разом.