Не родись красивой 65
Марина рыдала — беззвучно, сотрясаясь всем телом, осознавая тяжесть и ужас своего положения.
Плакала долго, безутешно, не скрывая слёз и не стараясь их остановить. Слёзы текли, высыхали, снова выступали, тело било мелкой дрожью. Никто к ней не подошёл. Никто не спросил имени, не сказал ни слова. Люди сидели молча, каждый — в своей тишине, в своей беде. Её состояние не вызывало ни тревоги, ни сочувствия — здесь не было сил на чужую боль.
Слёзы иссякли сами собой. Маринка сидела на своём узле, ссутулившись, уставившись в одну точку. Мысли не шли. Внутри была пустота, тяжёлая, глухая, как эта комната.
Она не знала, сколько времени прошло. В этом помещении время словно переставало существовать: не было ни часов, ни кроватей, ни стульев.
Марина вздрогнула, когда дверь снова с резким, болезненным скрипом распахнулась. Вошёл тот же солдат, а за ним — женщина с ведром. Металлический звук, запах тёплой жидкости — всё это разом оживило пространство. Люди, сидевшие в дальнем углу, зашевелились, медленно поднялись и потянулись к раздаче. Было ясно: принесли еду.
Каждому наливали по два половника жидкой, мутной баланды и давали кусок чёрного хлеба.
Какая-то женщина подошла к Маринке, легко потянула её за рукав:
— Давай, вставай. А то голодной останешься. Следующая еда только завтра.
Маринка поднялась с трудом. Ноги не держали, как будто за это время она отвыкла от собственного тела.
Низенькая женщина в тёмной фуфайке, разливавшая баланду, взглянула на Маринку — быстро, оценивающе. Налила два ковша в железную чашку, снова подняла глаза. Потом, будто решившись, чуть прибавила, протянула кусок хлеба и тут же отвернулась, стараясь не встречаться взглядом.
Маринка взяла чашку и хлеб, вернулась к своим вещам и села на узел. Есть ей не хотелось. Но слова о том, что следующая еда будет только завтра, не отпускали. Она медленно, через силу, съела всё до последней капли.
Маринка сидела, подняв глаза к высокому окну. За мутным стеклом серело небо поздней осени — тяжёлое, низкое, без просвета. День уходил незаметно, как будто его и не было вовсе. В помещении сгущались сумерки, углы растворялись в тени, лица становились неразличимыми. Холод подбирался исподволь, тихо, но настойчиво.
Там, где сидели люди, вспыхнул слабый огонёк. Зажгли керосиновую лампу. Желтоватый свет дрогнул, раздвинул темноту узким кругом и тут же показал усталые лица, опущенные плечи, неподвижные фигуры.
— Эй, иди сюда! — раздался мужской голос.
Маринка вздрогнула. Подойти она не решалась. Её тянуло к теплу, к свету, но страх удерживал — страх перед незнакомыми, перед тем, что здесь, в этом месте, любое движение может обернуться бедой.
К ней снова подошла та женщина, что днём тянула её к обеду.
— Как тебя звать-то?
— Марина, — ответила девчонка тихо, почти шёпотом.
— А я Кира Ивановна, — сказала та. — Пойдём туда. Там печка рядом. Всё теплее. Ночью здесь совсем холодно.
Маринка молча поднялась. Потянулась за узлами, перекинула верёвку через плечо и пошла вслед за Кирой Ивановной. Люди расступались неохотно, но без враждебности. У многих были устроены деревянные лежаки- сколоченные две доски. Кто-то лежал прямо на полу, подстелив под себя вещи.
— У тебя есть что постелить? — спросила Кира Ивановна.
Маринка отрицательно покачала головой.
— Да я… одета хорошо, — сказала она, будто оправдываясь.
— Одежда тебя не спасёт, — мягко, но твёрдо ответила женщина. — В таком положении простывать тебе совсем нельзя.
Она обернулась и громко сказала:
— Эй, Витя, отдай девчонке свою кровать!
Молодой парень нехотя поднялся. Лицо у него было худое, усталое. Он молча подал Маринке деревянный настил .
— Тогда я к подтопку первый, — сказал он без обиды, скорее устало.
Кто-то подвинулся, уступая ему место у тёплой стены, рядом с подтопком. Маринка опустила доски, осторожно села, потом легла, подтянув ноги. Дерево было холодным, но всё же лучше пола.
— Да и молодуху - то надо бы поближе, — негромко сказала Кира Ивановна, словно рассуждая вслух.
Кира Ивановна взяла над Маринкой негласное шефство. Люди молча придвинулись друг к другу, не желая отступать дальше от подтопка, но всё-таки освобождая немного места. Делали это без слов, без недовольства — так, как двигаются те, кому уже всё равно, лишь бы не стало хуже.
Маринке было неловко. Она чувствовала себя лишней, пришлой, нарушающей уже сложившийся порядок этого печального, временного мира. Она замешкалась, не решаясь двигаться ближе.
— Здесь, если простесняешься, пропадёшь, — сказала Кира Ивановна и подтолкнула вперед. — Теперь каждый за себя. Эх… прощай, наша жизнь.
Эти слова повисли в воздухе тяжело, как окончательный приговор. Никто не возразил.
Марина лежала, глядя в тусклый свет лампы, слушая редкие голоса, чужое дыхание, потрескивание печи. Впервые с того момента, как её привели сюда, ей стало ясно: ночь будет долгой.
Она по-прежнему плохо понимала, кто все эти люди и почему их здесь так немного. Она догадывалась: такие же, как она, лишённые, вырванные из своих домов, объявленные врагами. Раскулаченные. Но спрашивать не решалась. Здесь не задавали лишних вопросов — ответы могли оказаться страшнее молчания.
Она устроилась на своём настиле. Под голову положила узел с детским приданым — мягкий, тёплый, он напоминал о вечерах в общежитии, о тихих разговорах, о надежде. Другой узел прижала к груди, намотав верёвку на руку. Не потому, что не верила людям, — просто в ней теперь жил страх и тело само искало защиты. Даже во сне. Если кто-то потянет — верёвка разбудит.
— Ты, милая, не бойся, — тихо сказала Кира Ивановна, заметив это. — Здесь никто твоё добро не возьмёт. Все на виду. Никто никуда не убежит. Так что спи спокойно.
— Спасибо вам… — прошептала Марина.
И это она сказала не из вежливости.
Она действительно была благодарна за то, что рядом нашлась хотя бы одна человеческая душа, для которой её беда имела значение.
Узкие доски упирались в бока, не давая повернуться. Марина лежала, боясь лишний раз пошевелиться, потому что любое движение отзывалось болью в спине. Когда рука невольно соскальзывала вниз и касалась пола, оттуда тянуло холодом и сыростью. Пол был ледяной, и мысль о том, что кто-то спит прямо на нём, без настила, казалась невыносимой.
Ночь тянулась бесконечно. Маринка то проваливалась в тяжёлую, беспокойную дрему, то резко просыпалась, будто её кто-то толкал. В темноте слышались вздохи, редкий кашель, чьё-то приглушённое всхлипывание, которое тут же обрывалось. Никто не говорил — слова были лишними.
Утро не принесло облегчения.
Люди просыпались медленно, будто каждый вдох давался с усилием. Кто-то садился, подперев голову руками, кто-то долго не мог подняться. Вздыхали тяжело, обречённо. Разговаривали мало и тихо, словно боялись потревожить само пространство.
Из этих обрывков слов Маринка поняла: здесь четыре семьи, все из деревень. В одной — дети. Младшей девочке было лет пять или шесть. Она всё утро тянула мать за рукав и спрашивала, когда они пойдут домой. Мать сначала отвечала, уговаривала, гладила по голове. Потом замолчала совсем и лишь крепче прижимала девочку к себе.
— А ты почему одна? — Кира Ивановна придвинулась ближе к Маринке. — Можно я тут около тебя сяду? А то всю спину, кажется, простудила.
— Да-да, конечно, — быстро ответила Маринка и подвинулась.
— Сейчас горячее принесут, — сказала Кира Ивановна. — Немного согреемся. Да и печки начнут топить… — Она поёжилась, запахнув фуфайку.
И вправду, дверь отворилась.
Вошёл солдат, внёс два ведра горячей воды и поставил таз с отварной картошкой. Движения его были быстрые, безразличные. Каждому доставалось по две картофелины. Горячую воду черпали кружками.
— А у тебя что, кружки нету? — спросила Кира Ивановна, заметив, что Маринка стоит, не двигаясь.
Маринка отрицательно покачала головой.
— Вот это плохо, — вздохнула та. — Что ж ты не взяла?
— Я не знала… Никто ничего не сказал.
— С собой надо было взять, догадаться. Ладно, решила Кира Ивановна, сейчас я попью, потом тебе дам.
Она жадно глотала горячую воду, стараясь прогреть себя изнутри. Картофелину облупила аккуратно, чтобы ни одна крошка не упала на пол. Съела медленно. Вторую спрятала за пазуху.
— Это на вечер, — пояснила она. — Вечером есть особенно хочется. Обычно нам и вечером кипяток приносят, а вчера что-то не было. Так что воду в кружке надо держать впрок.
— А у меня хлеб есть… — тихо сказала Маринка.
Кира Ивановна посмотрела на неё внимательно, почти строго.
— А вот его ты никому не показывай. Пока здесь кормят — ешь то, что дают. А дальше хлеб может пригодиться. Если уж совсем невтерпёж будет — отщипывай понемногу, незаметно. За хлеб люди на многое способны. Дразнить никого не надо.
Она помолчала и добавила тише:
— Я думаю, у каждого здесь есть небольшой запас. Только каждый его бережёт. Потому что никто не знает, что будет завтра.
В обед выдали ту же баланду и тот же кусок чёрного хлеба. Ели молча, быстро, бережно.
Продолжение.
Напоминаю, что в 12-00 и в 14-00 выходят новые рассказы. Сегодня начинаю рассказывать о Василии Жуковском, русском поэте, рожденном от барина и невольницы. Очень интересная история. Присоединяйтесь.