Наступившие новогодние праздники стали самыми странными в жизни Майи: ни елки, ни украшений, ни теплых уютных посиделок с лучшей подругой. У Майи и подруги-то, похоже, больше не было — именно такой вывод она сделала, когда Алексей сказал, что Вика отказалась с ней встретиться. Правда, он добавил:
— Ты ее пойми, она винит себя в том, что случилось с Юлией Владимировной.
— Тебе рассказали?! — удивилась Майя.
— Да. Взяли, конечно, слово молчать, но я и не собирался трепаться.
— И долго у Вики будет продолжаться период затворничества?
Ярцев развел руками:
— Она и со мной дистанцию держит. Жду, пока придет в себя. Что еще остается?
— Может, ей психотерапевта хорошего найти? Она не виновата в реакциях другого человека.
— Понимаешь, — сказал Алексей. — Вика не сразу узнала, что говорила тогда с матерью. Поняла, только увидев портрет. А услышав, что причиной смерти Юлии было самоубийство, начала мучиться подозрениями, хотя напрямую думать об этом боялась…
— Ясно, — кивнула Майя. — Так и жила бы в неведении, но тут явился мой супруг с неопровержимым доказательством “вины”. Искатель правды, будь она неладна!
Предыдущая глава 👇
***
Опустевший после отъезда Лисовских дом полнился эхом и глухим рокотом моря, которое Майя слышала теперь отчетливо: Максим сделал ей своеобразный новогодний подарок, позволив занять спальню Юлии.
Портрет же переместили в “мавзолей”. Не торжественно, отнюдь. Это было похоже на тайные похороны. Впрочем, они тоже предстояли: в первые же послепраздничные дни Дорн озаботился наконец тем, чтобы гроб Юли занял полагающееся ему место в нише под тяжелой плитой. Майя пожелала при этом присутствовать и надеялась, что муж не забудет о своем обещании. Она жаждала увидеть, как останки соперницы исчезнут с лица земли окончательно, и Максима перестанет тянуть в склеп. Статую Грибоконя Майя тоже с удовольствием расколотила бы и залила бетоном вместе с саркофагом, но просить о таком не решилась.
Она вообще старалась лишний раз не злить Дорна, так как после мучительных раздумий и тщательного взвешивания всех “за” и “против” решила остаться его женой.
Романа Майя видела в последний раз в день его отъезда из особняка Дорнов. Но общаться они перестали еще раньше, потому что смесь чувства вины и долга заставила молодого человека предъявить Майе ультиматум: они больше не будут любовниками за спиной у Максима и либо признаются ему во всем, либо расстаются.
Выбрав второй вариант, девушка даже удивилась самой себе: похоже, мрачное обаяние Лисовских перестало на нее действовать. Майя полностью освободилась.
Новости о жизни “святого семейства” долетали до нее урывками, и то если Максим был в настроении.
Главным чудом стало выздоровление Сони. И речь шла вовсе не о восстановлении после наезда Натальи, а об исцелении от болезни. Лечащий врач никак не мог поверить в результаты анализов крови Шубиной.
— Не понимаю, — сказал он Федору. — Я сам вписал в карту окончательный диагноз. Острый лейкоз. Соня вообще уже умереть должна была.
— Но ведь жива! — еле сдерживал счастливую улыбку Федор.
— Анализы чистые, — вынужден был подтвердить Борис. — Но это нонсенс. Без лечения? Я опасаюсь ошибки.
Единственным, кто мог бы пролить свет на случившееся, оставался Максим, однако из страха прослыть сумасшедшим он ничего не рассказывал о том, что произошло с ним и Соней во время путешествия на север.
***
— Ты выглядишь сегодня значительно лучше, — констатировал Максим, оценив вид Лисовского после совещания в офисе.
— Соня пошла на поправку, — пояснил тот. — А Глебов наконец сдался и признал ремиссию.
— Что это значит?
— Он будет пичкать ее лекарствами, гонять на анализы каждый месяц и вообще не давать покоя.
— Звучит устрашающе, — заметил Дорн. — Но ты кажешься довольным.
Федор с достоинством кивнул и сказал:
— А я действительно доволен. Даже несмотря на сюрприз от Никиты.
Максим расхохотался. Средний сын действительно устроил отцу шоу, достойное отдельного эфирного времени на телевидении.
Все началось с того, что юноше подошел срок ехать обратно на музыкальный конкурс, на второй этап которого он вместе со своей группой прошел еще осенью.
Естественно, Никита впал в оцепенение: какие конкурсы и песни, когда мать в тяжелом состоянии в больнице, а отца таскают по допросам, чуть ли не обвиняя в убийстве ненавистной супруги? Уговаривали парня всем миром — подключилась даже Лада, с которой у Никиты вопреки всем разумным прогнозам наметилось что-то серьезное. В решающий момент, когда музыкант уже готов был отказаться от своей мечты, Максим взял да и рассказал Федору всю правду.
Тот, конечно, пошумел, не без этого. Но ведь главной хранительницей секрета сына первоначально была Соня, а ее Лисовский упрекнуть не посмел.
Никиту заставили спеть вживую, потом включили Федору записи песен сына, которые крутили по радио, и тот в итоге сдался. Вернее, предложил компромисс: сейчас Никита занимается конкурсом и творчеством, но как только станет посвободнее, то получит высшее образование. Любое, но чтобы обязательно. Парень обещал и был прощен.
В канун Нового года он отбыл на съемки конкурсных эфиров, и до сих пор его сообщения отличались оптимистичностью. Впрочем, Лисовский не желал сыну безоговорочной победы:
— Молод еще для лаврового венка! Лучше третье там, четвертое место… То есть признание, но неполное, чтоб стремился к чему-то и глаз горел!
В этом Максим с ним соглашался.
— Я вчера сказал Соне о смерти Варвары, — произнес вдруг Федор.
Он тянул, опасаясь, что ей станет плохо от страшного известия, пока врач не сказал, что стресс не ухудшит состояние пациентки.
— Как она это приняла?
— Плакала. Я уж совсем всего-то не сказал. Что Варвара Наталью отравила, не стал говорить. Потом.
— Правильно, — кивнул Максим. — Такую правду лучше дозировать.
— Любую правду лучше дозировать, — уточнил Федор.
Он судил по своему опыту, и Дорн не мог спорить с тем, что в случае Лисовских эти слова были абсолютно справедливы. А вот ему следовало сказать Майе все разом!
— Кстати, Макс, — спохватился Лисовский, — все забываю спросить: у вас там в поселке дома не сдаются?
— Хочешь переехать? — Дорн вскинул брови.
— Соне после больницы лучше за городом пожить, на свежем воздухе.
— А твой дом? От центра далеко.
— Нет! — Федор резко полоснул рукой по воздуху, словно отсекая что-то. — Я даже думаю от него избавиться.
— Вот как?
— Плохое место, Максим. Эти стены столько всего видели… Не хочу больше туда возвращаться, а тем более детей и Соню перевозить. Мы прекрасно и в городской квартире поместимся. Ромка отдельно живет, Никита с Дашкой, когда вернутся, тоже по шалашу получат…
— Наверное, ты прав… А когда выписывают-то твою ненаглядную?
— Ой, — Лисовский отмахнулся, — до этого еще далеко! Лечение, потом реабилитация… Просто заранее озаботился.
— Я поспрашиваю, Федь, — пообещал Максим. — И береги ее, я за вами слежу!
Лисовский заулыбался:
— Мы будто ролями поменялись: теперь ты наш “большой брат”. В Соньку вкачали немало твоей крови, так что можешь ее с полным правом сестрой называть.
— Прошу, хватит этих близкородственных связей, — Максим покачал головой. — Останемся просто друзьями. Хорошими добрыми друзьями, как раньше.
— Тотально “за”! — проголосовал Федор.
После небольшой паузы он спросил Дорна:
— Ты успокоился насчет Юли и этого всего?
— Почти. Осталось еще одно дело, — ответил Дорн. — Мне нужны ее дневники.
Федор нахмурился:
— Что ты рассчитываешь найти в них такого, чего я тебе не рассказал?
— Есть кое-какие вопросы.
— Задай мне!
Максим задумчиво поглядел на друга. Федор заметно нервничал. Неужели в дневниках Юли найдется что-то похуже того, что Максим уже знал? Или там ее собственный взгляд на вещи, отличный от мнения брата?
— Поеду домой, — сказал он, вставая. — Майя готовит романтический ужин, просила не опаздывать.
Федор слегка поморщился.
— Ты еще возлагаешь надежды на этот брак? Я не понимаю, что у вас общего, кроме постели… — Он заметил укоризненный взгляд Дорна и поднял руки: — Ладно, ладно, не лезу!
***
Майя нервничала. Сегодняшний вечер станет для них с Максимом поворотным моментом. Он, конечно, будет счастлив. А она? Она, так долго мечтавшая об этом дне? Ни одной радостной и легкой мысли — одни тревоги, порожденные мрачной игрой ее воображения.
— Майя Аркадьевна, — весело протараторила Дина, — я десертик в холодильник уберу, да? А свечи вы сами зажжете?
— Сама, сама, — отогнала Майя повариху от стола, накрытого к ужину.
Опять они с Максимом одни в огромном доме. Увы, пока без горничной, но совсем скоро она появится, и это будет надежная работница, сурова и опытная. Без ветра и прочих глупостей в голове.
А еще им понадобится…
— Здравствуй! — сильные руки мужа обняли Майю, губы нашли ее губы.
Они по-прежнему получали удовольствие от поцелуев и секса, хотя порой девушке казалось, что в этом все больше привычки и все меньше подлинной страсти.
— Я не слышала, как ты вошел, садись скорее.
Он сел, открыл бутылку и разлил вино. Дина принесла блюдо с горячим, Майя принялась накладывать Максиму.
Дорн следил за суетой со странным выражением на лице. Он будто бы находился во власти тягостных мыслей, не в силах решиться на некий шаг, который, тем не менее, был важной вехой, иначе его не стоило бы и обдумывать.
Наконец Майя заняла свое место, Дина удалилась, и он решился.
— Я должен кое-что тебе сказать. Этот разговор мы долго откладывали…
— Слишком много событий, — она кивнула. — У меня тоже есть для тебя новость.
— Тогда ты первая?
— Нет, ты.
Максим отпил из бокала и заметил, что Майя не притрагивается к вину.
— Не нравится вино? Очень неплохое.
Она качнула головой.
— Не сегодня.
Он посмотрел в ее счастливые глаза, впервые за долгое время сияющие, как у той Майи, которую он встретил однажды летом и привел в свою жизнь. Холодком тронуло сердце. Если он прав, ее улыбка не могла быть искренней. Неужели она стала так цинична и готова лицемерить?
— Говори ты первая, — тихо попросил он, чувствуя, как легкие сковывает панцирь, мешающий дышать и говорить свободно.
— Хорошо, Максим.
Майя улыбнулась еще шире и сказала:
— У нас наконец-то получилось! Я беременна!
Кажется, он продолжал улыбаться, кивать и делать вид, будто понимает, что она щебечет ему, а сам смотрел в ее лицо, еще свежее, молодое, красивое, и думал, что успел-таки испачкать эту девочку, такую наивную и бесхитростную прежде и такую изощренную лгунью теперь.
— Ты ничего не скажешь, Максим? — удивилась Майя.
Он с трудом разлепил губы и ответил:
— Ты… уверена? Была у врача?
— У меня задержка, и я сделала тест. Конечно, к гинекологу тоже схожу и сдам анализы… — Она накрыла ладонью его оцепеневшие и ставшие ледяными пальцы. — Но я знаю точно, Максим. У нас будет ребенок. Это же чудо: мы так долго старались, а нужно было всего лишь подождать! Обычно у пар так и бывает — в первые полгода все удается!
Максим молчал. Да, удается. Обычно.
Но не в том случае, если один из партнеров абсолютно, необратимо бесплоден.
Как вот он.
Ему даже не хотелось думать, с кем она была, чтобы это случилось. И была ли она с тем мужчиной от скуки или по великой страсти.
— Максим… — Майя перестала болтать и тоже замолчала, внимательно следя за ним янтарными глазами.
Надо же, раньше они были чистыми и прозрачными, а теперь потемнели, в глубине вспыхивает и снова меркнет зловещий красноватый огонек.
Что ж, она сделала свой выбор. Что решит он?
Вспомнился день, когда он предложил Майе сделку. Как он тогда сказал? С нее наследник, с него деньги и обязательства.
— Максим, ты хоть что-нибудь скажешь? — ее голос уже звенел от напряжения.
Давай же, возьми себя в руки.
— Какой у тебя срок, как ты думаешь?
— Не знаю… Месяц, может меньше… Это очень хороший и чувствительный тест.
Месяц назад он только вернулся и далеко не сразу прикоснулся к ней.
— Ты больше не любишь меня, в этом все дело? — улыбка Майи угасла, в глазах появилось усталое и немного злое выражение. — Я была нужна тебе, чтобы не думать о Юле, чтобы не болело. А теперь…
Теперь уже он сжал ее руку, заставляя замолчать.
— Я очень рад.
Лицо Майи разгладилось, начавшие собираться в глазах слезы — настоящие ли? — мгновенно высохли, оставив лишь едва различимые пятнышки туши.
Максим выдержал паузу, чувствуя, как разжимаются тиски и разворачиваются легкие. Он глубоко вздохнул, расправляя плечи и сказал:
— Я очень хочу ребенка, Майя, и буду счастлив, если беременность подтвердится.
***
Если бы когда-нибудь Олегу Полтавцеву сказали, что он рискнет здоровьем или даже жизнью ради женщины, он такого человека поднял бы на смех. А вот поди ж ты, именно это сейчас и происходит.
— Олег? — Соня никак не ожидала его увидеть и глядела изумленно и радостно одновременно. — Что ты здесь делаешь?
Держа в руках огромный букет белых роз, Полтавцев присел на стул возле кровати.
— Я зашел попрощаться, Соня. Уезжаю.
— Куда?
— Домой. Мать заболела, а я у нее тысячу лет не был.
— Помощь, деньги нужны?
Олег покачал головой:
— Если и понадобятся, я у Макса попрошу. Ты сама поправляйся скорее.
— Олег, спасибо.
Он вытаращил глаза и смутился:
— За что? Я ничего особенного-то и не сделал.
— Ты очень помог.
Соня приподнялась на локтях. Это потребовало усилий, и она поморщилась от боли.
— И как мужчина… — ее взгляд стал лукавым, — хоть куда!
— Ну… — он смутился еще сильнее. — Тогда, если Лисовский тебе вдруг надоест, сообщи! Мигом примчусь!
Соня заливисто рассмеялась.
— Обязательно! А теперь уходи. Не знаю, за что Федор тебя не любит, но лучше на глаза ему не попадайся. И спасибо за цветы!
Олег встал и с досадой вздохнул. Все-таки Соня была единственной женщиной, ради которой он готов был измениться. И почему такие всегда заняты?
— Пока! — Он поднял на прощание руку, и Соня помахала ему.
Когда Полтавцев исчез, она с наслаждением вдохнула аромат цветов и тут же услышала:
— Это кто тебе веники носит?
В дверях, скрестив на груди руки и выпятив нижнюю губу, стоял Федор. Соня всем видом выразила полнейшее неведение:
— Не знаю. Проснулась, а тут розы. Я думала, ты…
— Когда это я тебе белые розы дарил?
Федор сел на тот же стул, который минутой раньше занимал Олег.
— Нравятся что ли? Хочешь белые?
— Федя, — она ласково взъерошила ему волосы, — да мне неважно, какие… Можешь вообще без цветов — просто приходи ко мне, ладно?
— Я могу и не уходить! Лягу вот тут, у кровати. Мне не привыкать, я месяц почти на полу спал.
— Боже мой, дурачок! — Соня потянулась к Лисовскому, и он обхватил ее, почти полностью укрыв своими ручищами.
Она затаила дыхание: в прежние времена Федор легко терял контроль и сжимал слишком сильно.
Однако сейчас он не двигался, не стискивал, давая возможность Соне самой улечься у него на руках, как ей удобно.
— Засыпай, — сказал Федор ей на ухо. — Колыбельную не спою, но покачаю.
— Как я боюсь, что это всего лишь сон, — пробормотала Соня, закрывая глаза.
Лисовский чуть слышно хмыкнул. Он и сам иногда боялся, поэтому старался теперь бывать с Соней и детьми как можно чаще.
Если и сон, то хоть насмотрится на него как следует.
***
Максим снова уехал на кладбище, сказав, что нужно о чем-то переговорить с рабочими, которые будут бетонировать нишу для саркофага Юли.
Майя осталась в постели, блаженно потягиваясь и вспоминая, каким необыкновенно нежным и бережным был сегодня ночью ее муж. Теперь она для него не просто женщина, а хрупкий сосуд, внутри которого пульсирует маленькая жизнь. Маленький Дорн…
Зазвонил мобильник. Майя не ожидала этого звонка, но все же ответила:
— Да, Рома.
— Спустись, я у твоего дома.
— Зачем…
— Спустись! — приказал он и отключился.
Лучше спуститься, иначе Роман войдет сам, а настроение у него непонятное… Хорошо, что Максима нет!
— Привет. Что тебе нужно? — без лишних церемоний спросила Майя, кутаясь в пальто. Ветер дул с моря, неприятный и промозглый, и у нее очень быстро замерзли уши и нос.
Роман выглядел не слишком хорошо: под глазами залегли тени, волосы растрепаны.
— Я уезжаю, — сказал он. — Вернее, уеду, если ты не скажешь, наконец, что решила.
Майя отвела глаза. Ей так понравилось, что они расстались без громких ссор и объяснений, а Роману, оказывается, их не хватило.
— Ром, по-моему, все очевидно. Я не уйду от мужа.
Он выглядел просто нелепо: здоровый красивый парень ссутулился перед ней и смотрел, едва ли не умоляя. На мгновение ей представился Павел. Вот его она не отказалась бы увидеть униженным. Но Лисовский… Зачем он так?
— Мне казалось, у нас что-то серьезное… Зачем же ты закрутила со мной?
Майя пожала плечами:
— Потому что ты хотел этого. Ты первый начал провоцировать, заигрывать со мной. Я даже фантазировала… Ну… ты понимаешь…
— Я вообще тебе безразличен?
— Нет, ты…
Она запнулась, поняв, что ее тело молчит. Еще недавно присутствие Романа волновало ее, а от его прикосновений из глаз чуть ли не искры летели, теперь же ни дрожи, ни пульсации, ни малейшей волны возбуждения…
— Мне кажется, нам было хорошо, мы оба получили удовольствие…
Роман вдруг резко подался вперед, схватил Майю за шею и прижал к воротам. Он чуть сжал пальцы, ей стало больно, но крикнуть она не могла — из сдавленного горла вырывался только хрип. В висках застучали молоточки. Да он же задушит ее сейчас! Кирилл далеко и не успеет на помощь…
Майя заскребла ногтями по его пальцам, но Лисовский словно не чувствовал. Его черные глаза-бездны медленно засасывали ее. В голове начало мутиться, легкие горели, на глазах выступили слезы.
— Я… бе… — просипела она, но он давил все сильнее, и в его лице уже не было ничего человеческого. Это была холодная равнодушная маска. Истинное лицо Лисовских!
Все кончилось в одну секунду: в легкие ворвался воздух, в глазах и голове прояснилось. Майя обнаружила, что стоит на четвереньках, привалившись к воротам, а перед ней, сунув руки в карманы, перекатываясь с пятки на носок, возвышается Роман. Она с ужасом посмотрела на него снизу и ощупала шею. Горло саднило, любое движение отдавалось тупой болью.
— Я беременна, идиот, — прохрипела Майя. Голос все еще не вернулся к ней.
Глаза Романа расширились, он отступил, споткнулся и чуть не упал.
— Что…?
Она закашлялась, сплюнула комок какой-то отвратительной слизи и повторила уже громче и четче:
— Я жду ребенка. От Максима.
Больше Роман не сказал ни слова. Медленно, как сомнамбула, он повернулся и побрел прочь.
Майя так и осталась сидеть на голой земле, подтянув к себе ноги и обхватив руками колени. Ее пронзила простая мысль, заставившая сердце на миг сбиться с ритма.
Что, если у нее родится малыш с бледной кожей и бездонными черными глазами, отливающими сталью?
***
Истина не бывает сложной.
Вычурное, мудреное, извитое-переплетенное, хитровыделанное заметно сразу, а простота прозрачна и не видна глазу, если он не обучен видеть.
Максим потратил столько времени в поисках ответа, а он все это время был у него под носом.
Мраморная богиня с торжествующей улыбкой, неподвластная самой смерти… Кто знает тебя лучше твоего создателя?
Коснуться напоследок — и упругим шагом назад, к лестнице, ведущей из-под земли, где он узнал имя того, кому она открылась до конца.
***
Максим застал Ярослава за работой и сразу узнал женское лицо на эскизе.
— Вика?
Грибоконь кивнул.
— Нашли себе новую музу…
Дорн не виделся с художником с тех самых пор, как познакомился с Юлей и ее братом и прекратил таскаться по богемным тусовкам. А вот она-то на них как раз бывала и с Ярославом, увидевшим в ней новую Юдифь, общалась все ближе… Они сдружились настолько, что Юля не побоялась раздеться перед ним. Обнажила тело, которое ненавидела и которое истязала руками мужа. Тело, принесшее ей столько горя, потому что было красивейшим творением природы.
И Ярослава.
— Отдайте мне дневники, — сказал Максим, спокойно глядя Ярику в глаза.
Тот даже не удивился, хотя догадаться о том, что они у него, было невозможно. Никому не пришло это в голову, даже Соне, знавшей о дружбе Юли и Грибоконя.
Художник отложил кисть, палитру и сцепил руки перед собой.
— Я передал вам все, что мне велели. О дневниках она не говорила, — произнес он твердо.
— Они мои.
— Нет, они Юлины. Вам нельзя это читать.
— Вы их открывали?
Обиженный взгляд Ярослава все ответил за него. Максим вытянул руку и шагнул вперед.
— Отдайте.
Грибоконь склонил голову набок, глядя на Дорна с интересом. Что он сделает? Полезет в драку? Натравит Лисовского?
— Мне известно почти все, что там написано, — сказал Максим. — Но я хочу увидеть, как она сама об этом говорила.
— Зачем?
— Хочу узнать ее! — Максим почти рычал.
— А чего вы еще не знаете? — спросил его Ярослав, как спрашивают разбаловавшегося ребенка, почему он капризничает. — Она вас любила. Все, что она делала, было продиктовано этой любовью.
Максим не двигался, и Грибоконь понял, что так просто от него не избавится. Что ж, он хотя бы попытался.
— Сейчас принесу.
Художник скрылся в соседнем помещении. Дорн слышал, как по полу двигают что-то тяжелое, потом чем-то шуршат, затем звякнул металл, раздался скрежет. Глубоко и далеко запрятала Юля свою жизнь.
Ярослав появился со стопкой тетрадей небольшого формата — именно такие Максим и видел у жены в комнате. Их было пятнадцать. Из последней торчала закладка.
— Когда Юля отдала их вам? И почему? — спросил Дорн.
— Она стала бояться, что вы их найдете, — ответил Грибоконь. — Приносила по одной.
Он не удержался от улыбки, добавив:
— По тетради в год в день своего рождения. Приходила и говорила: “Вот, Ярик, еще один год моей счастливой жизни”.
Максим нахмурился, не понимая. Ярослав посмотрел на него с жалостью:
— Она была с вами счастлива, Максим, но ценой счастья были эти тетради. Ей нужно было изливать свою душу, чтобы вы ничего не замечали. Или почти ничего.
Он сунул стопку в руки Дорну:
— Короче, берите, пока я не передумал, и уходите! Хотя я бы не стал их читать. Юля имела право оставить и себе кое-что.
Максим ничего не ответил и ушел, не попрощавшись. Он быстро вывел машину из города и помчался домой. Стопка тетрадей, перевязанных простой бечевкой, ждала своего часа на соседнем кресле.
***
Весь день Майя напряженно думала о будущем ребенке и вероятности того, что он будет похож на своего настоящего отца. В роду у Максима не было никого, похожего на Лисовских. Девушка целый час изучала портреты в “мавзолее”, старательно избегая преследующего ее взгляда Юлии, и нашла всего нескольких темноволосых барышень, но они даже отдаленно не напоминали Юлию и Веронику Лисовских, с которыми ее ребенка роднила общая кровь.
Оставалось надеяться, что природа сжалится и подарит отпрыску Романа серые глаза его матери и светлые волосы самой Майи. А может, порода Лисовских не проявится вовсе, и малыш будет полной ее копией.
От переживаний Майю отвлек звонок Ярцева, в панике искавшего Вику.
— Она просто ушла, — кричал он! — Бросила ключи на столик в прихожей и исчезла.
— Записки не оставила? — похолодев, уточнила девушка.
Неужели чувство вины перевесило, и Вика все-таки решила свести счеты с жизнью?!
— Ничего… — упавшим голосом ответил Алексей.
Он сидел на полу, прижимая телефон к уху и тупо упираясь лбом в стену. Что-то подсказывало ему: Вика не вернется.
Если бы в эту минуту Денис Важенин увидел Ярцева, то, возможно, запер бы дверь своего кабинета и никуда бы не выпустил высокую тоненькую девушку, сидевшую перед ним с суровым лицом. Но он не видел отчаяния жениха Вики. А вот горькую складку у ее рта и решимость в глазах заметил отлично. И побоялся отказать, когда она попросила его:
— Помоги мне исчезнуть, Денис. Я обещаю, что ничего с собой не сделаю. Помоги.
***
Бечевка была завязана таким крепким и запутанным узлом, что Максим быстро сдался и взял в руки нож. Он уже оттянул жесткий, царапающий пальцы шнурок и поднес к нему лезвие, как вдруг вспомнил, что сказал ему Грибоконь: “Юля имела право оставить и себе кое-что”.
Максим остановился. Сколько раз он с ее же разрешения разрывал на ней платье и белье. Сколько раз вот такой же веревкой связывал ей руки, и целовал потом глубокие следы на нежной коже. И это не было насилием. Она называла свою боль платой за радость.
А вот сейчас он действует против ее воли, зная, что сопротивления не будет.
Как поступить?
Минутная пауза — и нож рассек бечевку.
***
О том, что Вика пропала, Максим узнал от Лисовского через неделю.
— Глупостей она не наделает, — уверенно сказал Федор.
Дорн его мнения не разделял и всерьез опасался за судьбу девушки.
— Она что же, даже не намекнула, куда собралась?
— Не-а. Зашла к Соне в больницу, потом наведалась к Ромке, к Тёмке с Лидией. Никите с Дашкой отправила сообщения в мессенджерах, а мне позвонила. Мол, до свидания, дорогие родственники, отправляюсь искать себя.
— У нее деньги-то есть? На что она поиски осуществлять намерена?
— Есть, — Федор усмехнулся. — Обналичила все, что я ей на карте нарисовал. Вот ведь… А ты ее учить хотел!
— Вернется — научим. Если вернется…
Оба они приехали в этот день на кладбище. Без драматичного выступления Федора, узнавшего о том, где Максим держал останки Юли, конечно, не обошлось:
— Стервец ты, Дорн, — шипел он. — Да если бы я об этом твоем непотребстве знал…
— Убил бы, я в курсе, — вяло отмахнулся Максим.
В руках он держал небольшую деревянную коробку, перевязанную для надежности лентой.
— Это что у тебя? — спросил Федор. — Надеюсь, не вторую супругу решил тут же прикопать? А то я ее что-то не наблюдаю. Ты ведь говорил, она хотела присутствовать при захоронении.
— В последний момент отказалась. Занемогла что-то.
— Ну все, Макс, готовься! — Лисовский похлопал его по плечу. — Теперь она тебе покоя не даст. Помнишь, как у классика? То ей персик, то еще какую-то ерунду. Загоняет. Поверь мне как человеку, пережившему не одну беременность своей женщины!
Потом он ткнул пальцем в коробку:
— Так что это?
— Дневники Юли, — ответил Максим и пошевелил рукой. Из коробки послышался еле слышный шорох.
Федор посмотрел на Дорна как на дурачка.
— Дневники? Тетради с текстом? Вот в этой коробчонке?
— Я сжег их, — пояснил Максим без малейших эмоций.
— Погоди! Так ты их реально нашел? Где?!
— У хорошего человека. И преданного друга Юли.
Лисовский задумался, потом кивнул:
— У этого?! Надо же… Читал?
Его цепкий взгляд изучал лицо Дорна, но тот оставался невозмутимым.
— Нет.
— Нет?! А почему?! — спросил Федор с таким искренним изумлением, что Максим чуть не рассмеялся, но вовремя подавил веселье.
— А мне один умный человек напомнил о праве каждого на частную жизнь.
— О как… — протянул Лисовский. — И что ты сделаешь?
— Оставлю Юле то, что принадлежит ей.
***
Дом встретил Максима той же кладбищенской тишиной. В кухне было темно. Дорн вспомнил, что Дина в очередной раз отпросилась к сестре и как раз сегодня отбыла. Кирилл, должно быть, возился в гараже, но где же Майя?
В сгустившихся сумерках дрожащие на стенах тени пугали и навевали неприятные мысли. Ощущение пустоты и одиночества, навалившееся на Максима в ту минуту, когда Юля оказалась отрезанной от него непробиваемой толщей, росло с каждым шагом, с каждой ступенькой лестницы, по которой он поднимался наверх.
— Майя! — позвал он, оказавшись в коридоре.
Все было залито светом, но чудовищная усталость и опустошенность не отступали.
В спальне ее не было. Ни в старой, ни в новой. Ни у самого Максима.
На краю сознания затикали часики, как случалось в моменты чрезмерной тревожности, которыми иногда страдал Дорн.
— Майя! — крикнул он уже громче, идя назад к лестнице.
В “мавзолее” пусто. В кабинете никого.
Паника нарастала, с колотящимся сердцем Максим снова взбежал на второй этаж.
Мансарда! Ну конечно, стоит там и рисует, отрешившись от всего, потому и не слышала его оклика!
Тьма царила и в мастерской Майи. Уже повернувшись, чтобы спуститься и броситься на поиски Кирилла, Максим решил включить свет.
Яркие светильники вспыхнули под потолком, осветив мансарду.
Абсолютно пустую.
Не было ни мольбертов, ни инструментов, ни прочих материалов.
Только на сиденье кресла стояла картина с приколотым к ней белым конвертом.
Это был портрет самого Максима. Тот, что не понравился ему, потому что изображал старика с глазами, полными скорби.
Дорн вскрыл конверт, вынул письмо и узнал почерк Майи.
Максим!
Наверное, сегодня не самый лучший твой день, но я тобой горжусь. Ты все-таки сделал это — одолел своих демонов и закрыл двери в прошлое. Уверена, тебя ждет новая прекрасная жизнь.
Помнишь, как ты впервые сделал мне предложение? Ты сказал, что если я подарю тебе наследника, то смогу жить, где захочу, и делать то, что мне нравится.
Сегодня непростой день и у меня. Я много думала и решила, что, пожалуй, воспользуюсь своим правом уже сейчас. Ты ведь не откажешь в авансе после всего, что мы вместе пережили?
Не беспокойся за меня и не бей тревогу — я вернусь. И даже останусь твоей женой, если ты к тому времени не передумаешь. Я вернусь с нашим ребенком, и ты будешь великолепным отцом.
А сейчас возьми свой портрет и делай с ним, что хочешь. Мне кажется, того человека, который изображен на нем, уже нет. И пусть он никогда больше не появится.
Я все еще люблю тебя, Максим.
До встречи.
Майя.
***
Пожалуй, вот эта… эта… и еще эта. И коньячок. Сегодня он зальет свою тоску хорошим вином, завтра, возможно, перейдет на водку.
Просто удивительно, как ни старайся, ни трепыхайся, а судьба все равно наподдаст под ребра так, что еле встанешь.
А может, хватит вставать-то?
Он пошарил вокруг рукой, опрокинув пару уже опустевших бутылок, вспомнил что-то и издал смешок.
Пистолета-то нет! Варвара его сперла, застрелилась… Теперь игрушка в полиции. Вещдок, однако! А ему что делать?
Можно повеситься. Или прыгнуть с обрыва на рифы.
А это идея.
Надо встать. Дойти до лестницы в мансарду. Подняться. Разбить окно и прыг. Или бульк? Не, сначала будет прыг…
Какой неровный пол. Ах, это ж лестница… Что за дом — одни коридоры да лестницы…
— Максим Евгеньич!
Что им надо опять от него? Отвалите, ну…
— Максим Евгеньич, к вам дамочка тут!
Что за дамочка еще… Майя вернулась?
Он щурился, пытаясь сфокусировать взгляд, но кроме силуэта в туманном облаке ничего не мог разглядеть.
— Макс! Макс!
Его трясли, хлопали по щекам, потом наконец прислонили спиной к стене и оставили в покое. Слава богу! Дайте уже сдохнуть по-человечески…
Под нос сунули что-то горячее и ароматное. А на вкус горечь несусветная, он аж скривился. Тьфу ты!
— Пей, пей, а то под ледяной душ потащу. Che cazzo fai? Zuccotto…
Туман вдруг рассеялся, и Максим поднял глаза. Первым, что он увидел, были мягкие рыжие завитки, спускавшиеся вдоль гибкой белой шеи.
Завыла где-то вдали метель, мелькнули сквозь беснующийся в пурге снег чьи-то огромные черные глаза, всевидящие, всепроникающие…
И сон кончился.
Саша сидела смотрела на него одновременно с тревогой и нежностью. Такая родная, такая своя.
— Сашенька, — он беспомощно улыбнулся. — Это ты? Это в самом деле ты? Приехала… А меня, представляешь, жена бросила!
— Невезучий ты, Массимо, — добродушно улыбнулась она. — Жены у тебя не держатся. Ладно, поднимайся. Расселся тут, пьешь в одиночестве. Давай-ка культурно поужинаем, я ведь с дороги голодная. Ну а потом уже надеремся. Как в юности. Помнишь?
— Сашка! — пьяно всхлипнув, Максим потянулся к ней, обнял, прижал к себе крепко-крепко. — Хоть ты не исчезай!
— Куда я денусь, дурак… — ворчливо, но с улыбкой сказала она, мягко отстраняясь. — Только прежде чем девушку лапать, надо себя в порядок привести, да?
Сашино лицо опять начало расплываться, Максим напряг глаза…
И вдруг увидел ее.
Это была Юля. Она возникла за спиной Саши и выглядела совсем не так, какой помнил ее Максим.
Он вообще никогда Юлю такой не видел. Она ласково улыбалась ему, а глаза уже не казались бездонными мрачными колодцами — они светились теплотой и безграничной любовью.
Будто во сне, Максим смотрел, как Юля склонилась к Саше и кивнула ему. Потом она выпрямилась. На ней было то самое белое платье, в котором Дорн когда-то встретил ее в галерее у Сони — из невесомого шелка, открывающее дивной красоты шею и покатые плечи.
Юля отступила назад, к комнате с портретами. Остановилась в дверях и бросила на Максима взгляд, будто прощаясь.
— Не уходи… — взмолился он, не сознавая, что говорит вслух.
— Да не уйду я, не уйду, куда я уйду, у меня обратного билета нет, а ближайший отель черти где, — бубнила рядом Саша. — Встань сам, а? Мне тебя не поднять!
Он все смотрел на Юлю. Она распахнула двери галереи, вошла внутрь и осторожно затворила их за собой, словно створки раковины, скрывающей жемчужину. Отныне ее место там, а Максиму…
Максиму настала пора вернуться в мир живых.
ОКОНЧАНИЕ 👇
Все главы здесь 👇