– Бабушка, это же просто сирень. Старая и некрасивая. Мы посадим новую, французскую, – Алексей щёлкнул планшетом, показывая яркую картинку. – Вот сорт «Мемори». Красивое название, да?
Анна Петровна молча смотрела в окно на густые лиловые гроздья. Они пахли маем 1978 года, когда Виктор вкопал этот куст, такой же юный и жилистый, как он сам, только что получив участок.
– Она не просто старая, Лёшенька, – тихо сказала она. – Она дома растёт. На своём месте.
– Но её же не видно из-за неё! – взорвалась Катя, грациозно обводя рукой пространство перед верандой. – Мы тут шатёр станем ставить. Фотозону. Это должен быть чистый, светлый фон!
Анна Петровна повернулась к ним. В глазах у Алексея она увидела не злость, а что-то худшее, спокойную уверенность в своём праве это пространство перекроить. И поняла, что разговор идёт не о сирени. Идёт война. Война памяти с будущим, в котором для её прошлого нет места.
За окном апрель сменялся маем, и дача в Сосновом Бору просыпалась, как всегда в это время, неспешно и основательно. Анна Петровна приезжала сюда на выходные с конца апреля, когда земля достаточно подсыхала, чтобы ходить по дорожкам без резиновых сапог. Виктор всегда говорил, что дача не терпит суеты. Нужно дать ей время оттаять, отогреться, и только потом начинать хозяйничать. Она и после его смерти следовала этому правилу, как будто он по-прежнему стоял рядом с лопатой, прислонённой к веранде, и прикуривал свой «Беломор», глядя на первые зелёные стрелки тюльпанов.
Сейчас Анна Петровна сидела на кухне в городской квартире, и за окном шумел проспект, а внук с невестой разложили на столе план участка, распечатанный на глянцевой бумаге. Они приехали в субботу утром, принесли пирожные из дорогой кондитерской и сразу заговорили о свадьбе.
– Мы хотим в августе, бабуль, – сказал Алексей, и голос у него был деловой, как на совещании. – Двадцатого числа. Погода обычно хорошая, гости смогут приехать. И место у нас есть готовое, дача идеальная. Только надо кое-что подготовить.
Катя кивала, её светлые волосы были уложены так аккуратно, словно она только что вышла из салона, хотя был всего десятый час утра. Она придвинула к Анне Петровне планшет с фотографиями.
– Посмотрите, как красиво может быть! Белый шатёр, гирлянды, столики на траве. Мы нашли агентство, они всё организуют. «Эдельвейс» называется, у них портфолио потрясающее.
Анна Петровна молча листала картинки. Незнакомые сады, чужие веранды, нарядные люди под белоснежными навесами. Всё выглядело нарядно и пусто, как открытка, на которой ничего не написано.
– А что конкретно надо подготовить? – спросила она, откладывая планшет.
Алексей развернул план участка. На нём были отмечены красными крестиками кусты сирени у веранды, старый жасмин у калитки, клумба с пионами справа от дорожки.
– Вот тут расчистим площадку, – он провёл пальцем по бумаге. – Шатёр встанет здесь, на двадцать столов. Сирень убрать, она всё заслоняет. Жасмин тоже старый, его можно спилить, а на это место поставим арку для церемонии. Клумбу перенесём к забору, там она не будет мешать. И яблоню вот эту, – он постучал по плану, – её ветки низко, гости будут биться головами. Надо обрезать, а лучше вообще убрать, она уже не молодая.
Анна Петровна почувствовала, как внутри что-то сжалось и остановилось. Она смотрела на красные крестики и не могла вымолвить ни слова. Яблоня. «Белый налив». Виктор посадил её в сентябре 1997 года, когда родился Лёша. Выбрал саженец сам, ездил в питомник за город, привёз деревце в мешковине, и они вдвоём прикапывали его в сумерках, потому что днём Виктор был на работе. Он сказал тогда: пусть растёт вместе с внуком, будет крепким и сладким, как эти яблоки.
– Лёша, – она положила ладонь на план, закрывая крестики, – это не просто яблоня. Дедушка сажал её в день твоего рождения. Помнишь, как ты яблоки с неё собирал, когда маленький был?
Алексей пожал плечами.
– Бабуль, я был совсем маленький, я не помню. И яблоки там кислые, мы их не едим. Катя купила уже нормальный сорт, мы на её место посадим современную яблоню, будет толк.
– Это память, Лёшенька, – тихо сказала Анна Петровна. – Это дедушка твой. Он здесь, в этом саду.
Катя вздохнула и посмотрела на Алексея. Тот наклонился к бабушке, взял её за руку.
– Бабушка, я понимаю, что тебе дорого. Но это наша свадьба. Один день в жизни, самый важный. Мы хотим, чтобы всё было красиво, чтобы гости могли нормально разместиться, чтобы фотографии получились. Дача останется, дом останется, просто немного облагородим территорию. Это же не навсегда, можно будет потом всё вернуть.
– Нельзя вернуть дерево, которое росло двадцать семь лет, – сказала Анна Петровна, и голос у неё дрогнул. – Нельзя вернуть сирень, которую дедушка посадил в день серебряной свадьбы. Двадцать пять лет назад. Ты ещё не родился, а она уже здесь росла.
Катя откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди.
– Анна Петровна, я вас очень уважаю, правда. Но мы живём в другое время. Свадьбы сейчас делаются по-другому. Нельзя же всю жизнь цепляться за прошлое. Это же всего лишь растения. Они вырастут снова, если надо.
Анна Петровна встала из-за стола. Ноги у неё были ватные, в висках стучало.
– Уходите, пожалуйста, – сказала она, стараясь, чтобы голос не сорвался. – Мне надо подумать.
Алексей хотел что-то сказать, но Катя уже складывала планшет, собирала бумаги. Они ушли быстро, и Анна Петровна осталась одна на кухне, глядя на план участка, забытый на столе. Красные крестики смотрели на неё, как раны.
В понедельник позвонила Ольга, дочь. Голос у неё был виноватый и одновременно раздражённый.
– Мама, ну что ты завелась? Лёшка расстроился, Катя вообще в слёзы. Они же хотят как лучше, просто праздник устроить.
– На костях, – сказала Анна Петровна. – На могиле отца твоего.
– Мама, не надо так. Папы уже пять лет нет. Жизнь идёт дальше. И дача, она же не музей. Её можно обновить, привести в порядок. Ты сама жалуешься, что тяжело стало всё поддерживать.
– Я не жаловалась, – резко ответила Анна Петровна. – Я справляюсь. И дача не нуждается в обновлении. Она нуждается в том, чтобы её любили, а не переделывали под фотосессии.
Ольга вздохнула в трубку.
– Мам, ну хоть немного уступи. Яблоню можно оставить, ладно, пусть обрежут только. А сирень правда старая, она уже и не цветёт толком. Замени её, посади новую, в память о папе. Это же тоже будет символично.
Анна Петровна положила трубку, не попрощавшись. Она не могла объяснить дочери, что новая сирень будет чужой, что в ней не будет Викторовых рук, его спины, согнутой над лопатой, его голоса, говорившего: «Нюра, смотри, как красиво зацветёт, вот увидишь». Ольга этого не понимала. Она была занята своей жизнью, работой, заботами. У неё не было времени вспоминать, как отец сажал каждое дерево, приговаривая, что это на века, что внуки будут под этими яблонями играть, правнуки, может, тоже.
В среду приехал сам Алексей. Он привёз торт, поставил на стол, сел напротив.
– Бабуль, давай без обид. Я подумал, мы можем компромисс найти. Яблоню не трогаем. Обрезаем только нижние ветки, чтобы под ней можно было ходить. Сирень пересадим, а не выкорчуем. Катя согласилась. Жасмин оставим, только подстрижём. А клумбу сдвинем совсем немножко, всего на метр. Идёт?
Анна Петровна смотрела на внука. Он был похож на Виктора молодого, те же широкие плечи, прямой взгляд. Но в глазах у Виктора всегда была мягкость, а у Лёши сейчас было только нетерпение.
– Ты понимаешь, что пересадка сирени в её возрасте, это почти смерть? – спросила она. – Ей сорок семь лет, Лёша. Она не приживётся на новом месте.
– Приживётся, если правильно сделать. Мы наймём специалистов, они знают, как. Бабушка, ну пойми, мне тоже дорога дача. Я же там вырос, каждое лето проводил. Я её люблю не меньше тебя. Просто я хочу, чтобы она была живой, чтобы там жизнь кипела, праздники были, люди приезжали. А не стояла как замороженная, нетронутая. Это же грустно.
– Замороженная, – повторила Анна Петровна. – Значит, память, это заморозка? Значит, беречь то, что дорого, это неправильно?
Алексей встал, прошёлся по кухне.
– Бабуль, я не хочу с тобой ссориться. Но свадьба будет. Мы уже договорились с агентством, гости приглашены, ресторан заказан. Если ты не разрешишь нам подготовить дачу, мы просто сделаем всё в другом месте. И ты обидишься, что мы тебя не включили. А я хотел, чтобы это было там, где моё детство прошло, где дедушка был. Неужели ты не хочешь, чтобы наша свадьба была в твоём доме?
Он умел говорить. Умел находить слова, которые проникали под рёбра и сжимали сердце. Анна Петровна закрыла глаза. Она видела Лёшку маленького, бегущего по дорожкам с деревянным мечом, слышала его смех, когда Виктор подсаживал его на яблоню. Видела, как они с дедом строили шалаш из веток, как Виктор учил его забивать гвозди, держать молоток правильно.
– Хорошо, – сказала она, и слово это далось ей тяжело, словно камень с души сдвигала. – Только яблоню не трогать совсем. И сирень пересаживать будут при мне, чтобы я видела, как делают.
Алексей просиял, обнял её.
– Спасибо, бабушка! Ты не пожалеешь, обещаю. Будет красиво, как в сказке.
Он уехал довольный, а Анна Петровна осталась сидеть на кухне до самого вечера, глядя в окно на чужой город, где не было ни одного дерева, посаженного Виктором.
В конце мая она поехала на дачу. Ольга отвезла её на машине, молчаливая и напряжённая. На участке уже работали люди. Двое мужчин в спецовках копали вокруг сирени, третий размечал колышками что-то у веранды. Анна Петровна вышла из машины и пошла к ним, держась за палку. Спина болела, ноги тоже, но она шла, сжав зубы.
– Вы что делаете? – спросила она.
Один из мужчин выпрямился, вытер пот со лба.
– Пересаживаем куст. Вы хозяйка? Нам сказали всё подготовить к завтрашнему дню, шатёр привезут.
– К завтрашнему? – Анна Петровна обернулась к Ольге. – Ты знала?
Ольга кивнула, не глядя в глаза.
– Лёша сказал, что ты разрешила. Они торопятся, у них мало времени до свадьбы. Надо всё успеть.
– Я разрешила, чтобы при мне делали, – сказала Анна Петровна, и голос её звенел от ярости. – Чтобы я видела. А вы за моей спиной, как воры!
– Мам, не начинай, – устало сказала Ольга. – Они профессионалы, всё сделают хорошо. Пойдём в дом, я чай поставлю.
Анна Петровна не пошла. Она стояла у сирени и смотрела, как мужчины обрубают корни. Куст качался, лиловые метёлки осыпались на землю. Один из корней, толстый и старый, треснул под лопатой, и Анна Петровна вздрогнула, словно это её кость хрустнула.
– Осторожнее, – сказала она. – Пожалуйста, осторожнее.
Мужчины переглянулись, но работали чуть медленнее. К вечеру сирень выкопали и перенесли к дальнему забору, где земля была каменистая и сухая. Анна Петровна знала, что там куст не выживет. Знала, но молчала, потому что сил спорить больше не было.
Ольга увезла её обратно в город, и всю дорогу они не разговаривали. На прощание дочь сказала:
– Мам, ну постарайся понять Лёшу. Он хочет начать свою жизнь. Своё будущее. Нельзя же требовать, чтобы он жил по-нашему.
– Я не требую, – ответила Анна Петровна. – Я прошу уважать то, что было до него. Но, видимо, это невозможно.
В июне на даче появился белый шатёр, огромный, как цирковой купол. Приезжали рабочие, таскали столы, стулья, развешивали гирлянды. Анна Петровна приезжала раз в неделю, поливала грядки, пропалывала цветы, старалась не смотреть на пустое место, где росла сирень. Один раз она съездила к забору проверить, как куст прижился. Он стоял голый, без единого листа, ветки его почернели и засохли.
Она вернулась к дому, села на ступеньки веранды и заплакала. Плакала долго, утирая слёзы краем платка, а потом встала, пошла к яблоне и обняла её ствол, прижалась лбом к шершавой коре. «Викторович, – прошептала она, – что же нам делать? Они всё ломают. Всё, что мы с тобой строили». Яблоня шелестела листьями, и Анна Петровна показалось, что это он отвечает, успокаивает, говорит, что надо держаться.
В июле позвонил Алексей, голос был сияющий.
– Бабуль, мы молодцы! Всё почти готово. Приезжай посмотришь, красота неописуемая. Катя в восторге. Говорит, что лучше локации не найти. И агентство сказало, что можем фото выложить в их портфолио, такой результат получился. Ты придёшь на свадьбу? Двадцатого августа, не забыла?
– Приду, – сказала Анна Петровна. – Обязательно приду.
Она повесила трубку и открыла ящик стола, достала конверт с документами. Завещание. Старое, написанное ещё при Викторе. В нём всё было разделено поровну, дача переходила к Ольге и внукам. Анна Петровна взяла ручку и стала думать. Думала долго, до самого вечера, пока за окном не зажглись фонари. Потом встала, оделась и пошла к нотариусу, с которым они оформляли когда-то с Виктором все бумаги на участок.
– Хочу изменить завещание, – сказала она. – Добавить условия.
Нотариус, пожилая женщина с седыми волосами, внимательно выслушала и кивнула.
– Можно. Это ваше право. Но вы уверены? Такие условия могут вызвать конфликт в семье.
– Конфликт уже есть, – ответила Анна Петровна. – Я просто хочу, чтобы дача осталась дачей. А не превратилась в площадку для мероприятий.
Они оформили новое завещание. Теперь дача переходила в общее владение с особым условием, дом и сад должны были остаться неизменными, любое строительство, вырубка деревьев, изменение ландшафта лишали наследников их доли. Управлять дачей мог только тот, кто соблюдал эти условия. Анна Петровна подписала бумаги и вышла на улицу. На душе было тяжело и пусто одновременно.
Двадцатого августа стояла ясная погода. Анна Петровна встала рано, надела своё лучшее платье, то самое, синее в мелкий цветочек, которое Виктор когда-то выбирал ей на день рождения. Ольга заехала за ней в десять утра.
– Мам, ты так нарядилась! – обрадовалась она. – Лёшка будет рад, что ты пришла.
Они приехали на дачу к полудню. Участок был неузнаваем. Белый шатёр сверкал на солнце, под ним стояли столы с накрахмаленными скатертями, на каждом, живые цветы в высоких вазах. Гирлянды с лампочками были развешаны между деревьями, на веранде установили арку, обвитую белыми розами. Гости уже собирались, нарядные, весёлые. Катя стояла у арки в пышном белом платье, улыбалась, фотографировалась. Алексей был рядом в чёрном костюме, счастливый и взволнованный.
Анна Петровна вышла из машины и медленно пошла по дорожке. Она смотрела по сторонам. На месте, где росла сирень, теперь была ровная площадка, утоптанная и посыпанная гравием. Клумба с пионами исчезла, вместо неё стояли кадки с искусственными цветами. Жасмин у калитки подстригли так коротко, что от него остались одни голые стволы. Яблоню обрезали, нижние ветки спилили, и дерево стояло теперь странное, несимметричное, как калека.
Она подошла к арке. Алексей увидел её, широко улыбнулся.
– Бабушка! Ты пришла! Как тебе? Правда красиво?
Анна Петровна посмотрела на него, потом на Катю, на гостей, на шатёр, на чужие цветы. Потом повернулась и пошла к яблоне. Села на траву рядом, прислонилась спиной к стволу. Достала из сумочки конверт с завещанием и положила его на колени.
– Лёша, – позвала она. – Подойди, пожалуйста.
Он подошёл, нахмурившись.
– Бабуль, что случилось? Тебе плохо?
– Нет, – сказала она спокойно. – Мне хорошо. Я сижу рядом с деревом, которое дедушка посадил в день твоего рождения. Помнишь, я тебе говорила?
– Помню, – неуверенно ответил Алексей. – Но ты же разрешила его обрезать.
– Я разрешила обрезать ветки. Не душу. А вы обрезали душу. – Анна Петровна протянула ему конверт. – Вот. Новое завещание. Хотела после свадьбы отдать, но решила сейчас. Чтобы ты знал.
Алексей взял конверт, открыл, пробежал глазами текст. Лицо у него вытянулось.
– Бабушка, это что? Условия? Нельзя ничего менять?
– Нельзя, – подтвердила Анна Петровна. – Любое изменение, и дача переходит в муниципальную собственность. Будет тут детский лагерь или дом отдыха, но не ваш.
К ним подошла Катя, взяла Алексея за руку.
– Что происходит? Лёш, церемония начинается.
Алексей молчал, сжимая конверт. Лицо у него стало красным, потом белым.
– Ты серьёзно? – спросил он тихо. – Ты хочешь сказать, что из-за каких-то кустов ты лишаешь меня наследства?
– Не из-за кустов, – ответила Анна Петровна. – Из-за того, что ты не понимаешь, что такое память. Что такое уважение к тем, кто был до тебя. Ты хотел свою свадьбу, получил. Красивую, как в журнале. Но это больше не дача деда Виктора. Это декорация. И я не хочу, чтобы после меня она превратилась в пустое место, где ничего не помнят и ничего не ценят.
Катя выхватила у Алексея бумаги, прочитала, побледнела.
– Вы не можете так! Это шантаж! Это наша семейная собственность!
– Была, – сказала Анна Петровна. – Пока была семья. Пока было уважение. Теперь тут просто свадьба. Красивая, дорогая, но чужая. Идите, празднуйте. Я посижу тут немного, под яблоней.
Алексей стоял, открыв рот, не в силах вымолвить ни слова. Потом развернулся и пошёл к шатру. Катя побежала за ним. Гости переглядывались, шептались. Кто-то подошёл к Ольге, что-то спрашивал. Ольга махнула рукой и пошла к матери.
– Мама, зачем ты это сделала? – голос дрожал. – Прямо сейчас, на свадьбе? Ты испортила им праздник!
– Они испортили мою дачу, – ответила Анна Петровна. – Теперь мы квиты.
Ольга присела рядом, закрыла лицо руками.
– Мама, ну как же так? Лёша твой внук. Ты его любишь.
– Люблю, – кивнула Анна Петровна. – Но любить не значит позволять топтать то, что дорого. Не значит молчать, когда рушат твою жизнь. Я молчала, Оленька. Уступала. Разрешила. И что? Сирень сдохла. Яблоню изуродовали. Жасмина не видно, пионы выкопали. Это уже не наша дача. Это чужое место, где я больше не хочу быть.
Ольга встала, вытерла глаза.
– Значит, ты выбрала деревья вместо семьи.
– Нет, – тихо сказала Анна Петровна. – Это они выбрали красивую картинку вместо меня. Вместо отца твоего. Вместо всего, что мы здесь создали. Я просто не дала им это забыть.
Ольга ушла. Церемония всё-таки началась, но праздник был испорчен. Гости перешёптывались, Катя плакала, Алексей стоял мрачный, как туча. После церемонии Анна Петровна встала, прошла мимо столов и ушла к калитке. Вызвала такси и уехала, не попрощавшись.
Осенью она приезжала на дачу одна. Ольга больше не возила её, сказала, что Лёша обиделся и не хочет общаться. Анна Петровна ездила на автобусе, долго и трудно, но упрямо, раз в неделю. Она убирала участок, собирала опавшие листья, укрывала на зиму розы. Шатёр убрали, столы вывезли, но след от праздника остался, земля была утоптана, трава не росла. На месте, где стояла сирень, торчал один засохший пенёк.
В октябре Анна Петровна приехала в последний раз перед холодами. Нужно было закрыть воду, убрать из дома всё лишнее, заколотить окна. Обычно это делали вместе с Ольгой и Алексеем, но теперь она была одна. Соседка, тётя Вера, помогла с тяжёлыми ставнями.
– Чего это ты одна-то? – спросила она, сопя от усилия. – Где молодые?
– Занятые они, – ответила Анна Петровна. – У них своя жизнь.
Тётя Вера покосилась на неё, но ничего не сказала. Они вместе обошли участок, проверили забор. У яблони Анна Петровна остановилась, провела ладонью по стволу.
– Держись, – прошептала она. – До весны дотерпи.
Тётя Вера вздохнула.
– Слышала я, что у вас на свадьбе было, – сказала она неуверенно. – Люди рассказывали. Говорят, ты внука лишила наследства.
– Не лишила, – устало ответила Анна Петровна. – Поставила условия. Чтобы беречь то, что дорого.
– А он понял?
– Нет. Не понял. – Анна Петровна села на лавочку у веранды. – Для него это всё, старьё ненужное. Мешает жить. А для меня это жизнь и есть. Вся моя жизнь здесь, в каждом кусте, в каждом дереве. Виктор здесь. Наша молодость, наши дети, внуки. Всё здесь. И они хотели это стереть, как ластиком, чтобы место освободить под их праздник.
Тётя Вера присела рядом, положила руку ей на плечо.
– Тяжело тебе, Нюра. Понимаю. Но ты подумай, может, зря так резко? Может, надо было мягче, поговорить спокойно?
– Говорила, – Анна Петровна покачала головой. – Много раз. Не слышали. Или не хотели слышать, одно и то же. Им нужна была красивая площадка, а не бабушкины воспоминания.
Они посидели молча, глядя на опустевший сад. Потом тётя Вера встала, одёрнула куртку.
– Ну, держись, Нюра. Если что, звони. Я зимой буду приезжать, за твоим домом пригляжу.
– Спасибо, Верочка, – Анна Петровна обняла соседку. – Ты одна у меня осталась.
Она уехала в сумерках, когда на участке стало совсем темно. Автобус долго трясся по разбитой дороге, и Анна Петровна смотрела в окно на мелькающие огни деревень. В груди было пусто и холодно, словно там, где раньше билось сердце, теперь была дыра.
Зима выдалась долгой и снежной. Анна Петровна сидела в городской квартире, смотрела телевизор, читала старые журналы. Ольга изредка звонила, голос у неё был дежурно-вежливый.
– Как здоровье, мама?
– Нормально.
– Надо что-нибудь?
– Нет, спасибо.
Разговоры были короткие, неживые. Про Алексея Ольга не рассказывала, и Анна Петровна не спрашивала. Один раз, в декабре, она не выдержала.
– Как Лёша? Женились они нормально, зарегистрировались?
– Зарегистрировались, – сухо ответила Ольга. – Живут вместе на съёмной квартире. Копят на своё жильё.
– Передай ему, что я не сержусь, – тихо сказала Анна Петровна. – Пусть приедет, если хочет.
Ольга помолчала.
– Мам, он очень обижен. Говорит, что ты для него умерла. Прости, но он так и сказал.
Анна Петровна положила трубку и долго сидела на кухне, глядя в окно. Снег падал густо, укрывал город белым одеялом. Где-то там, за городом, стояла дача, занесённая сугробами, и яблоня спала под снегом, и сад ждал весны. А здесь, в квартире, было тепло и пусто.
В феврале она заболела. Грипп, потом осложнение, больница. Ольга приезжала, сидела у кровати, держала за руку. Анна Петровна лежала и думала, что, может, это и к лучшему. Может, так проще, уйти и не видеть, что станет с дачей дальше. Не видеть, как её продадут или запустят, как деревья одичают, дом рассыплется. Виктор ждёт её давно, там, где нет конфликтов поколений, где память не нуждается в защите.
Но она выкарабкалась. К марту окрепла, стала ходить по квартире, потом вышла на улицу. Весна пришла рано, снег стаял в начале апреля. Анна Петровна позвонила тёте Вере.
– Как там дача? Съездить можешь, посмотреть?
– Съезжу на выходных, – пообещала соседка. – Позвоню тебе.
Она позвонила в воскресенье вечером. Голос был странный, напряжённый.
– Нюра, тут у тебя всё в порядке. Дом целый, забор стоит. Но яблоня, она, это самое, засохла. Совсем. Стоит голая, ни одной почки. Наверное, зиму не пережила, морозы были сильные.
Анна Петровна сжала трубку так, что побелели пальцы.
– Засохла?
– Ага. Может, корни подмёрзли, когда её обрезали. Или болезнь какая. Не знаю. Жалко очень, дерево-то хорошее было.
Анна Петровна повесила трубку и села на пол прямо в коридоре. Яблоня. «Белый налив». Дерево Лёши. Последнее, что осталось от Виктора живым, растущим. И оно умерло. Она сидела на холодном линолеуме и не плакала, слёзы кончились давно, просто сидела и смотрела в стену.
Потом встала, оделась и пошла к Ольге. Дочь открыла дверь удивлённо.
– Мама? Что случилось?
– Яблоня засохла, – сказала Анна Петровна. – Та, что отец сажал.
Ольга вздохнула, впустила её в квартиру.
– Мама, ну бывает. Деревья не вечные. Посадишь новую весной.
– Нельзя посадить новую, – Анна Петровна прошла на кухню, села за стол. – Понимаешь? Нельзя заменить то, что было. Я же говорила им, что дерево старое, что обрезка его убьёт. Не слушали. И вот результат.
Ольга налила чаю, придвинула чашку.
– Мам, ну прости, но всё-таки это просто дерево. Да, память, да, дорого. Но нельзя же из-за этого семью разрушать. Лёша твой внук, единственный. Ты его больше полугода не видела. Он страдает, между прочим. Говорит, что предал дедушку, что бабушку обидел. Катя на него сердится, потому что из-за этой истории свадьба была испорчена. У них там проблемы, а ты не хочешь даже разговаривать.
– Он сказал, что я для него умерла, – напомнила Анна Петровна. – Ольга, я не отказывалась разговаривать. Это он не хотел.
– Потому что ты поставила его перед выбором! Или дача неприкосновенная, или ничего. Как он может жить с этим? Он планировал, может, когда-то дом расширить, детей туда привезти. А теперь что, ничего нельзя? Гвоздь не забьёшь, потому что завещание? Мама, это неправильно.
Анна Петровна отпила чаю. Он был горячий и обжигал губы.
– А правильно, это как? Молчать, пока всё разрушат? Виктор тридцать лет этот дом строил, сад сажал. Каждое дерево со смыслом, с любовью. А они за два месяца всё переделали. И яблоню убили. Убили, Оля. Не засохла сама, а убили, когда половину корней обрубили, когда ветки спилили. Дерево не выдержало. И это только начало. Если бы я не поставила условия, они бы снесли всё. Построили бы новый дом, современный, и от нашей жизни ничего бы не осталось.
– Так может, пусть строят? – Ольга встала, прошлась по кухне. – Мама, я устала быть посередине. Сын на меня не разговаривает, ты на меня в претензии. Я понимаю, что тебе дорога дача. Но Лёша, он молодой, ему жить дальше. Зачем ему дом, который нельзя трогать? Зачем ему сад-музей? Он хочет свою семью строить, своё счастье. И ты ему мешаешь.
– Я не мешаю, – Анна Петровна поставила чашку, встала. – Я просто не даю забыть, что до него были люди. Были корни. Была история. Если он этого не понимает, значит, я правда для него умерла. И пусть так и будет.
Она ушла, и больше к Ольге не приезжала.
В мае Анна Петровна поехала на дачу. Одна, на автобусе, с тяжёлой сумкой. Ехала долго, пересаживалась, к вечеру еле дошла от остановки до участка. Открыла калитку, вошла. Всё было, как всегда, только тише. Дом стоял закрытый, веранда пустая. Она обошла сад. Розы пережили зиму, жасмин тоже, только коротко подстриженный, уродливый. Пионов не было, на их месте голая земля. И яблоня.
Анна Петровна подошла к ней и остановилась. Дерево стояло мёртвое, ветки чёрные, кора облезлая. Ни одной почки, ни одного зелёного листочка. Она обняла ствол, прижалась щекой к шершавой коре.
– Прости, – прошептала она. – Прости, Викторович. Не уберегла. Не смогла.
Она простояла так долго, пока не стемнело. Потом пошла в дом, открыла окна, легла на старый диван в гостиной. Спала плохо, снилось что-то тревожное, непонятное. Утром встала, умылась холодной водой из колодца, вышла на веранду.
У калитки стоял Алексей.
Он был худее, чем полгода назад, в лице усталость. Увидел бабушку, шагнул вперёд, остановился.
– Здравствуй, – сказал он тихо.
– Здравствуй, Лёшенька, – ответила Анна Петровна, и голос её дрогнул.
Они стояли, глядя друг на друга. Потом Алексей прошёл по дорожке, поднялся на веранду. Сел на ступеньки.
– Я яблоню увидел, – сказал он, глядя в землю. – Засохла, да?
– Да. Не пережила зиму.
Алексей кивнул, сжал кулаки.
– Это из-за меня. Я её убил, когда обрезать велел.
– Не ты, – Анна Петровна села рядом. – Обстоятельства. Жизнь. Не знаю. Но дерево было старое, и вмешательство оказалось лишним.
Они помолчали. Ветер шелестел листьями, где-то пела птица.
– Бабушка, – Алексей повернулся к ней, в глазах его были слёзы, – я всё понял. Только поздно понял. Мне полгода потребовалось, чтобы дойти. Я думал, ты неправа, что ты старая и не понимаешь, как сейчас живут. А ты была права. Я пришёл сюда после свадьбы один раз, осенью. Посмотрел на всё это, на площадку, где сирень росла, на пеньки от жасмина. И понял, что я натворил. Что я сломал что-то, чего вернуть нельзя. И яблоня, она ведь в мой день рождения была посажена, да? Дед для меня её растил?
– Для тебя, – подтвердила Анна Петровна. – Говорил, пусть растёт крепким, как внук. Пусть плоды даёт хорошие.
Алексей закрыл лицо руками.
– Я идиот. Полный идиот. Гнался за красивой картинкой, а потерял всё настоящее. Катя, она, когда я ей это сказал, не поняла. Говорит, нельзя жить прошлым. Надо строить будущее. А я не знаю, как строить будущее без прошлого. Без корней этих, без памяти.
Анна Петровна положила руку ему на плечо.
– Лёша, я не хотела тебя наказать. Я хотела сохранить то, что дорого. Понимаешь?
– Понимаю теперь, – он вытер глаза. – Но завещание, эти условия, они ведь на всю жизнь? Я правда ничего не смогу изменить здесь?
– Сможешь, – Анна Петровна встала, прошла к яблоне, он пошёл за ней. – Вот здесь, где дерево стояло, можно посадить новое. В память о старом. И сирень можно посадить, там, где прежняя росла. Не французскую, а простую, такую, как была. Это будет не разрушение, а продолжение. Понимаешь разницу?
Алексей кивнул.
– Понимаю. Бабушка, можно я буду приезжать? Помогать тебе здесь? Я хочу научиться любить это место так, как ты его любишь. Как дед любил.
Анна Петровна обняла его, крепко, как обнимала, когда он был маленький и прибегал к ней с разбитыми коленками.
– Приезжай, – прошептала она. – Только Катю тоже приводи. Пусть учится вместе с тобой.
Они простояли так долго, обнявшись у мёртвой яблони. Потом Алексей отстранился, посмотрел на сад.
– Я всё исправлю. Сирень посажу, яблоню новую. Жасмин подлечу, может, отрастёт. И буду приезжать каждую неделю, помогать. Только ты завещание не меняй, ладно? Пусть условия остаются. Я теперь понимаю, зачем они нужны.
– Хорошо, – согласилась Анна Петровна.
Они вместе прошли по участку, Алексей расспрашивал про каждый куст, каждое дерево, когда посажено, зачем, с каким событием связано. Анна Петровна рассказывала, и с каждым словом на душе становилось легче. Может, не всё потеряно. Может, ещё можно передать ему эту память, это понимание, что дача, это не просто земля и дом, а живая летопись семьи.
К вечеру приехала Катя. Вышла из такси, неуверенно прошла к калитке. Увидела Анну Петровну и Алексея на веранде, остановилась.
– Здравствуйте, – сказала она тихо. – Лёша сказал, что поехал к вам. Я решила тоже приехать. Если можно.
Анна Петровна встала, спустилась с веранды, подошла к невестке. Катя выглядела растерянной и виноватой одновременно.
– Анна Петровна, я хотела извиниться, – заговорила она быстро. – Я не понимала тогда, почему вы так переживали. Мне казалось, это просто свадьба, один день, ничего страшного. Но Лёша мне объяснил. Про деревья, про дедушку, про всё. И я поняла, что была неправа. Я не хотела разрушить вашу семью. Честно.
Анна Петровна смотрела на неё. Катя была молодая, красивая, наверное, хорошая девушка. Просто другая, из другого времени, где всё можно купить, заменить, переделать. Но она приехала, извинилась. Это уже что-то значило.
– Проходи, – сказала Анна Петровна. – Чай поставлю. Поговорим.
Они сидели на веранде втроём, пили чай с вареньем, которое Анна Петровна сварила прошлым летом. Катя рассказывала про работу, про планы, спрашивала про цветы, как за ними ухаживать. Алексей смотрел на бабушку и улыбался, впервые за полгода по-настоящему. И Анна Петровна чувствовала, что что-то сдвинулось, треснуло, начало оттаивать. Может, не сразу, может, не полностью, но семья возвращалась. Покалеченная, с ранами, но живая.
Когда стемнело, молодые уехали. Анна Петровна осталась на веранде, укутавшись в старый плед. Смотрела на сад, на тёмные силуэты деревьев. Яблони уже не было видно, только пустое место, тёмное пятно на фоне неба. Завтра надо будет решить, что с ним делать. Выкорчевать ствол, подготовить яму для нового саженца. Жизнь продолжается, несмотря ни на что.
– Викторович, – прошептала она в темноту, – ты видел? Лёша приезжал. Понял, кажется. Поздно, но понял. Может, всё ещё наладится. Может, не зря я воевала.
Ветер зашумел в ветвях, и Анне Петровне показалось, что это ответ. Она закрыла глаза, и слёзы потекли по щекам, тихие, освобождающие. Она плакала от усталости, от облегчения, от тоски по ушедшему и от хрупкой надежды на то, что впереди ещё может быть что-то хорошее. Не такое, как раньше. Другое. Но тоже настоящее.