Он ударил меня в последний раз.
Не самый сильный удар. Не самый болезненный. Просто резкий, отрывистый толчок раскрытой ладонью в грудь. Я отлетела к стенке, ударилась плечом о косяк, услышала, как хрустнула рамка семейной фотографии, упавшей со столика. И замерла, прижимая руку к рёбрам. Не от боли. От понимания: всё. Больше не будет.
Борис стоял посреди гостиной, тяжело дыша. Его лицо, обычно безупречно спокойное, было искажено гримасой, которую я раньше видела только в те секунды, когда он думал, что на него никто не смотрит. Гримасой чистого, неподдельного презрения.
— Двадцать лет! — прошипел он, и голос его сорвался на крик. — Двадцать лет терплю твою тупость! Ничего не можешь сделать нормально! Даже чашку донести!
Я медленно выпрямилась. Дышала ровно, как научилась за эти годы: короткий вдох, долгий-долгий выдох. Воздух проходил через сжатое горло, обжигал лёгкие, но не вырывался наружу ни стоном, ни плачем. Я просто смотрела на него. И видела, как под моим взглядом его уверенность дала маленькую трещину. Мелькнуло что-то — недоумение? Раздражение? Он привык, что после удара я плачу. Или трусливо бормочу оправдания. Или замираю в позе испуганного зверька.
А я стояла и молчала.
За его спиной, в дверном проёме, застыла наша соседка, тётя Катя. Она принесла варенья, своего, яблочного. Стояла с баночкой в руках, рот приоткрыт, глаза вытаращены. Я встретилась с ней взглядом. И едва заметно кивнула. Мол, да, вы всё видели правильно. Это он. Это мы.
Борис обернулся. Увидел её. И в тот же миг его лицо преобразилось. Напряжение спало, черты смягчились, в уголках глаз появились лучики — та самая обаятельная улыбка, которой он очаровывал клиентов и чиновников.
— Катерина Петровна! — голос снова стал бархатным, тёплым. — Извините, вы застали неловкий момент. Лидочка опять… — он вздохнул с отеческим снисхождением, — вечно у неё всё из рук валится. Чайник чуть не уронила, я резко встал, нечаянно задел. Она же у нас, знаете, как стеклянная.
Он шагнул к ней, готовый взять банку, пригласить на кухню, заговорить, засмеяться — сделать всё, чтобы стереть увиденное, превратить в неловкую случайность. Его рука уже тянулась к варенью.
— Нечаянно, — тихо повторила я.
Оба обернулись ко мне.
— Лида, не усложняй, — мягко, но с металлом в голосе сказал Борис. Его глаза передавали приказ: Замолчи. Сыграй. Иначе будет хуже.
Я посмотрела на тётю Катю. Потом на него. Потом на разбитую рамку на полу. Из-под стекла смотрела наша свадебная фотография. Молодые, улыбающиеся. Он в строгом костюме, я в белом платье с кружевными рукавами. Платье, которое мама шила полгода, по ночам, при свете настольной лампы.
Я наклонилась. Подняла рамку. Осколки стекла звякнули, посыпались на паркет.
— Ты разбил нашу свадьбу, Боря, — сказала я совершенно спокойно. — И теперь врёшь соседке. При свидетеле врёшь.
В комнате повисла тишина. Такая густая, что в ушах зазвенело.
Борис покраснел. Не от стыда. От ярости. Его идеально подбритые щёки покрылись багровыми пятнами. Я видела, как сжались его кулаки. Но он не двинулся с места. Потому что за спиной у него стоял свидетель. И этот свидетель видел, как он меня ударил. И слышал, как он кричал о моей тупости.
— Всё, — прошептал он так, чтобы слышала только я. — Всё, Лида. Ты сама этого захотела.
Повернулся и вышел из комнаты. Через мгновение хлопнула дверь его кабинета. Щёлкнул замок.
Тётя Катя осторожно поставила банку на тумбочку.
— Лидочка… милая… — её голос дрожал. — Он же… он всегда таким был?
Я поставила разбитую рамку на стол. Поправила съехавшую фотографию.
— Всегда, — сказала я. — Просто никто не видел.
И вдруг почувствовала, как по спине пробежала странная, лёгкая дрожь. Не страх. Не ярость. Облегчение. Словно я годами держала в руках тяжёлый-тяжёлый груз, а теперь наконец-то позволила себе его опустить.
Тётя Катя подошла, обняла меня за плечи. Её руки были тёплыми, пахли яблоками и корицей.
— Что же ты… почему молчала? — спросила она шёпотом.
Я улыбнулась. Горько, криво.
— Думала, исправится. Думала, это я виновата. Что я действительно тупая, неуклюжая, ничего не умею. Он же так часто повторял.
— Дурочка, — выдохнула соседка и прижала мою голову к своему плечу. — Да ты ж умнее многих. Помнишь, как ты мне прошлой зимой всю историю нашего квартала рассказывала? Про каждый дом, про каждую фамилию? Я потом всем на лавочке пересказывала, меня за профессоршу принимали.
Я закрыла глаза. Да, помнила. Это была одна из тех редких ночей, когда Борис задержался в гараже. Я сидела у тёти Кати на кухне, пила чай с её пирогом, и мы разговаривали о старых временах. Я рассказывала про купца Ефимова, который построил наш дом, про то, как в войну здесь был госпиталь, про послевоенных жильцов. Говорила легко, с увлечением, с подробностями. Я ведь действительно фанат локальной истории. Собирала старые фотографии, ходила в архив, записывала воспоминания стариков. Тайком, конечно. Борис считал это глупым бабским занятием. «Чего копаться в этом дерьме прошлого? Деньги надо делать, настоящее устраивать».
— Он не любит, когда я умнее, — тихо сказала я. — Ему нужно, чтобы я была тупой. Чтобы он мог мной управлять.
Тётя Катя вздохнула.
— И что теперь будешь делать?
Я открыла глаза. Отодвинулась от неё, посмотрела на дверь кабинета.
— Теперь, — сказала я чётко, — теперь я буду собирать доказательства. И уйду. И заберу Аленку.
Дочку. Нашу семилетнюю дочку, которая сейчас была у моей мамы в другом городе. Борис отправил её на две недели, чтобы «не мешала». У него был какой-то важный проект, переговоры о покупке нового элитного автомобиля для коллекции гаража. Он хотел сосредоточиться.
— Доказательства? — насторожилась тётя Катя. — Какие?
Я провела рукой по рёбрам. Там, где он ударил, уже начинала ныть кость. Знакомой, тупой болью.
— Те, что я копила двадцать лет, — ответила я. — И вы, Катерина Петровна, теперь тоже свидетель. Запомните сегодняшний день. Запомните его слова. И то, что вы видели.
Она кивнула, серьёзно, по-деловому.
— Запомню. И если надо — в суде скажу. Господи, Лида, да как же он мог… такой человек, вроде культурный, солидный…
— Нарцисс, — прошептала я. — Он любит только себя. А я — всего лишь часть его идеальной картинки. Послушная, тихая, глупенькая жена. А если картинка трескается…
Я не договорила. Не надо. Тётя Катя и так всё поняла. Она ещё раз обняла меня, пошептала что-то ободряющее и ушла, пообещав зайти завтра.
Дверь за ней закрылась. Я осталась одна в тишине квартиры. Только из-за двери кабинета доносился приглушённый голос Бориса — он кому-то звонил, говорил о чём-то деловом, смеялся. Уже успокоился. Уже забыл.
Я подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру. На улице медленно спускались сумерки. В нашем старом квартале зажигались огни в окнах. Я знала историю каждого из этих домов. Знала, в каком жила вдова репрессированного инженера, в каком — семья фронтовика, получившего квартиру за подвиг. Знала, где был пробит первый артезианский колодец, а где в шестидесятые собиралась молодёжь слушать запрещённый джаз. Это было моё, личное знание. Моя страсть. То, что он никогда у меня не отнимет.
Повернулась, прошла в спальню. Присела на край кровати. Под матрасом, с правой стороны, у самой стенки, лежала плоская шкатулка из тёмного дерева. Мамина шкатулка. В ней когда-то хранились её скромные украшения — серёжки-гвоздики, колечко с фианитом, брошка в виде стрекозы. Теперь там лежало кое-что другое.
Я осторожно вытащила шкатулку. Открыла. Сверху лежала пачка старых фотографий — я в школьной форме, мама с папой, первый наш с Борисом снимок на фоне реки. А под ними — аккуратная стопка бумаг. Разной толщины, разного качества. Справки. Выписки. Заключения.
Первая — из травмпункта районной поликлиники. Дата: 12 сентября 2003 года. Диагноз: «Ушиб мягких тканей предплечья». Помощь оказана. Рекомендации: покой. Я перевернула листок. На обороте моей рукой было написано мелко: «Споткнулся о коврик, упал на меня. Сказал, что я виновата — разложила коврик неровно».
Вторая: 5 июня 2005 года. «Закрытый перелом носа». Обстоятельства в справке: «упала с табурета при замене лампочки». На обороте: «Толкнул, когда спорили о деньгах. Сказал, чтобы в травмпункте врала про табурет».
Третья, четвёртая, пятая…
Тридцать четыре справки. Тридцать четыре раза я ходила в травмпункты, в поликлиники, в частные медцентры — куда придётся, лишь бы не в одно и то же место. Тридцать четыре раза врачи смотрели на меня с жалостью или с равнодушием, накладывали гипс, бинтовали, выписывали мази. И я молчала. Потому что боялась. Потому что верила его словам: «Скажешь кому-нибудь — тебя же и заберут в психушку. И Аленку в детдом отдадут. Кому ты нужна, дура?»
Я перебирала бумаги, и каждая оживала в памяти. Не просто боль. Унижение. Его ледяной голос: «Иди сама завязывай, я спать хочу». Его презрительная усмешка: «Опять накосячила? Ну конечно, куда тебе». Его прикосновения после — ласковые, обволакивающие, когда он приходил «мириться» и приносил шоколадку или дешёвые цветы. «Прости, я вспылил. Но ты же сама видишь, как ты меня доводишь. Постарайся быть умнее».
Я складывала справки обратно. Руки не дрожали. Внутри было холодно и пусто. Как будто я наконец-то выскребла из себя всю ту боль, всю грязь, всю ложь. Осталась только твёрдая, кристальная решимость.
Спрятала шкатулку обратно под матрас. Встала, подошла к зеркалу. Осмотрела себя. На груди, под майкой, уже проступал красный след от его ладони. Завтра будет синяк. Ещё один в коллекцию.
Я повернулась к двери. Он всё ещё говорил по телефону. Смеялся. Казалось, его совершенно не беспокоило то, что произошло. Он уже переписал реальность в своей голове. Не он ударил жену при свидетеле. А жена, как всегда, устроила истерику, а он был вынужден её урезонить. Соседка, конечно, ничего не поняла, женщины же всегда драматизируют. Всё уляжется. Как всегда.
«Нет, — подумала я. — Не уляжется».
Я вышла из спальни, прошла на кухню. Включила свет. На столе стояла его любимая фарфоровая чашка — дорогая, тонкая, с золотым ободком. Подарок какого-то делового партнёра. Он пил из неё только по особым случаям. Гордился ею.
Я взяла чашку в руки. Повертела. Поставила обратно. Не разбила. Не стала. Это было бы слишком мелко, слишком по-детски. Ритуальное уничтожение должно быть другим. Не вещей. Символов.
Повернулась, открыла холодильник. На верхней полке, за банкой с солёными огурцами, стояла пачка детского печенья «Малышок». Моя маленькая, тайная слабость. Я взяла пачку, оторвала уголок, достала одно печенье. Стоя у открытого холодильника, медленно его съела. Сладкое, рассыпчатое, безумно калорийное. Запретное удовольствие. Борис терпеть не мог, когда я ела «эту дрянь». Говорил, что от неё толстеют и глупеют.
Я проглотила последний кусочек, выбросила обёртку в мусор, тщательно вытерла крошки. Вернула пачку на место. Закрыла холодильник.
Теперь план. Чёткий, пошаговый.
Первое: завтра утром, пока Борис на работе, я поеду к маме. Возьму Аленку. Скажу, что у нас ремонт, нужно пожить у неё пару недель. Мама не станет спрашивать лишнего — она и так догадывается, просто боится говорить.
Второе: найду адвоката. Не здесь, в соседнем городе. Специалиста по семейному праву. Покажу справки. Расскажу про свидетеля.
Третье: соберу все документы — свои, дочкины. Паспорта, свидетельства, медицинские карты. Спрячу у тёти Кати.
Четвёртое…
Четвёртое — перестану бояться.
Я вздохнула. Выключила свет на кухне. Прошла в гостиную. На столе всё ещё лежала разбитая рамка со свадебной фотографией. Я взяла её, отнесла в кладовку, поставила в угол, за старые чемоданы. Пусть полежит там. Скоро она мне не понадобится.
Из кабинета наконец-то доносилась тишина. Борис закончил разговоры. Скоро выйдет — ужинать, или требовать чай, или просто проверять, на месте ли я. На своём месте.
Я быстро прошла в ванную, умылась, почистила зубы. Переоделась в ночную рубашку. Легла в кровать, повернулась к стене. Притворилась спящей.
Через десять минут дверь открылась. Он вошел, тяжело ступая босыми ногами по паркету. Разделся. Лег рядом. Повернулся ко мне спиной. Не сказал ни слова.
Я лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. Слушала его ровное дыхание. И думала о том, как странно устроена жизнь. Двадцать лет я боялась этого человека. Двадцать лет считала себя беспомощной, глупой, ни на что не годной. А оказалось — я сильнее его. Потому что я умею терпеть. Потому что я умею ждать. Потому что я знаю историю — и знаю, что все тирании рано или поздно заканчиваются.
Нужно только дождаться своего часа.
А час уже наступал.
На следующее утро Борис ушёл на работу как ни в чём не бывало. Поцеловал меня в щёку, сухо бросил: «Вечером буду поздно, не жди». Даже не взглянул в глаза. Не спросил про синяк. Ему было всё равно.
Как только захлопнулась входная дверь, я начала действовать.
Первым делом — собрала сумку для Аленки. Тёплые вещи, игрушки, книжки. Потом — свои документы. Паспорт, диплом о среднем образовании (высшего у меня не было, Борис не разрешил поступать — «зачем? Всё равно сидеть будешь с детьми»), свидетельство о браке, свидетельство о рождении дочери, свои медицинские карты. Всё это сложила в старую спортивную сумку.
Позвонила маме.
— Мам, приеду сегодня, — сказала спокойно. — С Аленкой. На пару недель. У нас тут… потоп, соседи залили. Нужно пожить у тебя, пока ремонт делают.
Мама помолчала. Она всегда была проницательной.
— Лида… с тобой всё в порядке? — тихо спросила она.
— Всё, мам. Скоро будет лучше, чем когда-либо. Обещаю.
Ещё одно молчание. Потом вздох.
— Приезжайте. Я курицу испеку, Аленка любит.
Я улыбнулась. Мамина курица — это код. Код «я тебя понимаю, я на твоей стороне».
Положила трубку. Позвонила тёте Кате.
— Катерина Петровна, вы сегодня дома? Можно я к вам зайду, кое-что оставить?
— Конечно, милая, конечно. Я весь день дома.
Отлично.
Я взяла сумки, вышла из квартиры. Спустилась на первый этаж. Постучала в знакомую дверь.
Тётя Катя открыла сразу. Провела меня внутрь. В её маленькой, уютной квартирке пахло пирогами и миром.
— Что оставлять-то будешь? — спросила она, глядя на мою сумку.
— Документы, — сказала я. — И… вот это. — Я достала из кармана куртки маленький диктофон. Дешёвый, китайский, купленный когда-то для записей лекций по истории. — Если он придёт ко мне сюда… вы не открывайте. А если будет стучать, кричать… включите запись. Просто нажмите красную кнопку.
Тётя Катя взяла диктофон, осмотрела, кивнула.
— Научусь. А ты куда?
— К маме. Заберу Аленку. Потом… потом найду адвоката.
— Денег хватит? — сразу спросила она, практично.
Я покраснела. Денег у меня не было. Совсем. Борис выдавал мне ежемесячно определённую сумму на продукты и хозяйство, а все остальные траты контролировал сам. У меня даже своей банковской карты не было.
— Пока нет, — призналась я. — Но что-нибудь придумаю.
Тётя Катя махнула рукой.
— Чего придумывать. — Она пошла в спальню, через минуту вернулась с пачкой денег. Небольшой, но для начала хватило бы. — Бери. В долг. Когда разбогатеешь — вернёшь.
Я хотела отказаться, но она сунула деньги мне прямо в руку.
— Не спорь. Вижу же, какое у тебя дело. Надо помочь.
Я обняла её. Крепко, от всей души.
— Спасибо. Вы… вы не представляете, как это для меня важно.
— Да ладно тебе, — она отмахнулась, но глаза у неё блестели. — Иди уже. И будь осторожна.
Я вышла от неё, поехала на автовокзал. Купила билет на ближайшую электричку до маминого города. Дорога заняла три часа. Я сидела у окна, смотрела на мелькающие за стеклом поля, леса, посёлки. И думала. Вспоминала.
Мы познакомились с Борисом, когда мне было восемнадцать. Я только закончила школу, он — уже работал в автосервисе, был перспективным механиком. Красивый, уверенный в себе, с громким смехом. Ухаживал красиво: цветы, рестораны, прогулки. Говорил, что я самая красивая, самая умная, самая лучшая. Я верила. Мне так не хватало этой веры в себя — дома родители постоянно ссорились, отец пил, мама работала на двух работах. Борис казался спасением. Островком стабильности.
Поженились быстро. Сначала жили у его родителей. Потом он смог купить квартиру — уже тогда он подрабатывал «левыми» заказами, ремонтируя дорогие иномарки. Деньги пошли быстро. Он открыл свой небольшой гараж, потом ещё один. Стал управляющим целого кооператива для коллекционеров редких автомобилей. Деньги текли рекой. Но вместе с деньгами пришло и что-то другое. Высокомерие. Жадность. Уверенность в своей безнаказанности.
Первые тычки, подзатыльники начались через год после свадьбы. Сначала «шутливо». Потом — всё серьёзнее. А после рождения Аленки… после рождения дочки он словно сбросил маску окончательно. Я стала его собственностью. Вещью. Неумелой, глупой, вечно всё портящей вещью.
А я… я привыкла. Привыкла бояться. Привыкла оправдывать его. «Он устаёт на работе». «У него стресс». «Это я виновата, нужно было лучше готовить/убирать/молчать».
И только сейчас, глядя в окно электрички, я понимала: это была не любовь. Это была болезнь. Его болезнь. А я просто стала её жертвой.
Мама встретила меня на перроне. Обняла, не говоря ни слова. В её объятиях пахло детством, безопасностью, домом.
— Где Аленка? — спросила я.
— В школе. Я за ней скоро пойду. А ты рассказывай.
Мы поехали к ней на автобусе. В её маленькой двухкомнатной квартирке было тесно, но уютно. На столе уже стоял пирог, чайник грелся.
Я рассказала всё. С самого начала. Про удары, про оскорбления, про справки из травмпункта. Про вчерашний день. Про свидетеля.
Мама слушала молча. Лицо её становилось всё суровее, глаза — холоднее.
— Дура, — сказала она наконец. — Дура я, что отпустила тебя за него. Видела же, какой взгляд у него пустой. Но ты так радовалась… не стала спорить.
— Мам, не вини себя.
— А кого винить? — она резко встала, начала ходить по кухне. — Я знала, что он тебя бьёт. Догадывалась. Но думала… сама разберёшься. Надо было вмешаться.
— Теперь вмешаешься, — сказала я. — Поможешь мне адвоката найти. Хорошего.
Мама остановилась, кивнула.
— Найду. У меня знакомая есть, её дочь юристом работает. В семейном праве специализируется. Позвоню.
Она позвонила сразу же. Договорились о встрече на следующий день. Адвокат — женщина лет сорока, строгая, умная — согласилась взять дело. Даже пообещала поработать первое время за символическую плату, «потом, когда алименты назначит суд, рассчитаемся».
Я показала ей справки. Она просмотрела, свистнула.
— Тридцать четыре. Вы, можно сказать, ходячая медицинская карта. Это серьёзно. Свидетели есть?
— Соседка. Видела вчерашний инцидент.
— Хорошо. Другие?
Я задумалась. Другие… Были ли другие? Родственники Бориса всегда были на его стороне. Его друзья — тоже. Мои подруги… у меня их почти не осталось. Он постепенно изолировал меня от всех.
— Не знаю, — призналась я. — Но… у меня есть кое-что ещё. — Я рассказала про диктофон, про то, что надеюсь записать его угрозы.
Адвокат — её звали Ирина Викторовна — одобрительно кивнула.
— Это может помочь. Но главное — справки. И свидетель. Начнём с подачи заявления в полицию. Потом — иск о разводе и определении места жительства ребёнка. И взыскание алиментов, конечно.
Она говорила быстро, чётко, уверенно. И я чувствовала, как с каждой её фразой внутри крепнет та самая твёрдая уверенность. Я не одна. У меня есть помощь. Есть закон. Есть правда.
Вечером привезли Аленку из школы. Дочка бросилась ко мне на шею.
— Мама! Ты приехала! А папа?
— Папа на работе, — мягко сказала я. — Мы поживём у бабушки немного, хорошо? У них там ремонт.
— Круто! — обрадовалась Аленка. Она обожала бабушку, её пироги, её сказки на ночь. — А надолго?
— Надолго, — сказала я, глядя ей в глаза. — Возможно, навсегда.
Она не поняла, конечно. Просто пожала плечами и побежала показывать бабушке свои школьные рисунки.
А я смотрела на неё и думала: ради этого стоит бороться. Чтобы она никогда не увидела, как отец бьёт мать. Чтобы никогда не услышала, как он кричит о чьей-то тупости. Чтобы выросла в безопасности.
Ночь я провела у мамы. Спала, как убитая — впервые за много лет без кошмаров, без страха, что дверь откроется и войдёт он. Утром проснулась от запаха кофе и блинов. Мама уже хлопотала на кухне.
— Позвонила твоя соседка, — сказала она, когда я вышла. — Спрашивала, как ты. Говорит, твой муж вчера вечером приходил, стучал, спрашивал, где ты. Она не открыла. Он ушёл, но, кажется, очень злой был.
Моё сердце ёкнуло. Страх — старый, привычный — на секунду сжал горло. Но я прогнала его. Взяла чашку кофе, сделала глоток.
— Пусть злится. Скоро он будет злиться ещё больше.
После завтрака я поехала обратно в город. Надо было забрать ещё кое-какие вещи из квартиры — свои зимние вещи, некоторые книги, любимые фотоальбомы. И… проверить, не искал ли Борис шкатулку.
Я ехала с осторожностью. Подъезжая к дому, сначала сделала круг по кварталу, убедилась, что его машины нет. Зашла в подъезд. Поднялась на свой этаж. У двери замерла, прислушалась. Тишина.
Открыла. В квартире было пусто. Но… что-то было не так. Я сразу почувствовала. Воздух был другим. Как будто кто-то нервно ходил, курил, злился.
Я прошла в спальню. Подошла к кровати. Заглянула под матрас.
Шкатулки не было.
Сердце упало. Но я заставила себя дышать ровно. Осмотрела комнату. Шкатулка не лежала на виду. Я открыла шкафы, тумбочки, даже заглянула под ванну. Нигде.
Он забрал её. Нашёл. Забрал.
Паника начала подниматься по горлу. Всё. Доказательства пропали. Теперь у меня ничего нет. Только слова. А его слова всегда будут весомее.
Я села на кровать, закрыла лицо руками. Думала. Куда он мог её деть? Выбросить? Спрятать? Сжечь?
И вдруг вспомнила. У Бориса в кабинете был сейф. Небольшой, старый, зелёного цвета. Он хранил там важные документы — договоры, паспорта на автомобили, наличные. Ключ от сейфа всегда носил с собой. Но… однажды, года три назад, я видела, как он открывал сейф. И запомнила комбинацию. Потому что он набрал её при мне, думая, что я не смотрю. А я смотрела. Из любопытства. Фанат истории — всегда фанат деталей.
Комбинация была простая: дата его рождения. 12-04-1978.
Я встала. Подошла к кабинету. Дверь была заперта. Но ключ от всех комнат висел на связке в прихожей — обычная хозяйственная связка. Я нашла её, открыла кабинет.
Войдя, я почувствовала его запах — дорогой одеколон, сигареты, масло. Комната была обставлена с претензией на роскошь: массивный дубовый стол, кожаное кресло, на стенах — дипломы, благодарности, фотографии Бориса на фоне дорогих автомобилей. И в углу — тот самый зелёный сейф.
Я подошла к нему. Присела на корточки. Попробовала повернуть ручку — заблокировано. Набрала на циферблате: 1-2-0-4-1-9-7-8.
Щёлк.
Дверца сейфа приоткрылась.
Я потянула её. Внутри лежали папки с бумагами, несколько пачек денег, ключи. И… моя шкатулка. Она стояла в углу, как будто её бросили туда с раздражением.
Я вытащила её, открыла. Всё на месте. Справки, фотографии. Он даже не посмотрел. Просто запер, чтобы я не забрала. Уверенный, что я не смогу открыть сейф. Уверенный в моей тупости.
Я улыбнулась. Собрала шкатулку, а заодно — взяла несколько пачек денег из сейфа. Не все. Три. Столько, чтобы хватило на первое время. Это были не его личные деньги, а кассовые — для расчётов с поставщиками. Но мне было всё равно. Пусть считает кражей. После всего, что он сделал…
Закрыла сейф, покрутила циферблат. Вышла из кабинета, закрыла дверь. Вернула ключ на место в прихожей.
Собрала свои вещи в сумку — тёплую куртку, свитера, джинсы. Фотоальбомы. Несколько книг по истории города, которые покупала тайком. Всё это вынесла в машину такси, которое ждало меня внизу.
Перед уходом я ещё раз обошла квартиру. Посмотрела на гостиную, на кухню, на спальню. Двадцать лет жизни. Двадцать лет страха.
«Прощай, — подумала я. — Больше я сюда не вернусь».
И вышла, закрыв дверь.
Тётя Катя встретила меня на лестничной площадке.
— Забираешь вещи? — спросила она шёпотом.
— Да. И… вот, — я протянула ей одну из пачек денег. — Возвращаю долг. И ещё сверху. За помощь.
Она хотела отказаться, но я сунула деньги ей в карман халата.
— Берите. Вы заслужили.
— А что дальше? — спросила она.
— Дальше — заявление в полицию. И развод.
Она кивнула, обняла меня.
— Держись, девочка. Ты сильная. Всё получится.
Я уехала обратно к маме. Вечером того же дня мы с адвокатом поехали в полицию. Подали заявление о побоях. Приложили копии справок. Дали показания.
Дежурный участковый, немолодой мужчина с усталыми глазами, сначала скептически посмотрел на меня.
— Двадцать лет терпела, а сейчас вдруг решила заявить? — спросил он.
— Сейчас появился свидетель, — чётко сказала Ирина Викторовна. — И наша клиентка больше не намерена мириться с насилием. Требуем возбуждения уголовного дела.
Участковый вздохнул, покопался в бумагах.
— Ладно. Оформляем. Но предупреждаю — мужа вызовем, он будет давать объяснения. И, возможно, подаст встречное заявление. Такое часто бывает.
— Пусть подаёт, — сказала я. — Я не боюсь.
Меня отправили на судмедэкспертизу. Эксперт, женщина лет пятидесяти, внимательно осмотрела синяк на груди, старые шрамы на запястьях, сломанный когда-то нос.
— Долго терпели, — тихо сказала она, заполняя бланк.
— Больше не буду, — так же тихо ответила я.
Она кивнула, протянула готовое заключение.
— Удачи вам. Вы правильно делаете.
Через три дня Борису пришла повестка в полицию. Он, конечно, пришёл. С адвокатом — дорогим, в костюме, с портфелем. Давал показания уверенно, спокойно. Говорил, что я сама провоцировала конфликты, что я психически нездорова, что все травмы — результат моей «неуклюжести» и «склонности к самоповреждению». Упомянул, что я тайно собирала справки, чтобы шантажировать его. И что соседка — просто старая сплетница, которая всё переврала.
Его адвокат требовал прекратить дело, провести психиатрическую экспертизу в отношении меня, определить моё место жительства в стационаре.
Я слушала это, сидя в соседнем кабинете, и чувствовала, как внутри закипает та самая вспыльчивость, которую я так долго подавляла. Хотелось ворваться, закричать, назвать его лжецом. Но я сжала руки в кулаки и дышала. Глубоко. Ровно.
Ирина Викторовна положила мне руку на плечо.
— Спокойно. Это стандартная тактика. Они пытаются вывести вас из равновесия. Не давайте им этого.
Я кивнула. Выдохнула.
После допроса Борис вышел в коридор. Увидел меня. Остановился. Его взгляд скользнул по мне — холодный, оценивающий. Он улыбнулся. Не доброй улыбкой. А той, которая говорит: «Ты проиграла».
— Лида, — сказал он мягко. — Одумайся. Прекрати этот цирк. Вернись домой, и мы забудем всё. А то ведь… ты же понимаешь, чем это для тебя кончится.
Я встала. Подошла к нему. Смотрела прямо в глаза.
— Я понимаю, чем это кончится для тебя, Борис. Ты ответишь за каждую справку. За каждый синяк. За каждое оскорбление.
Он снова улыбнулся. Пожал плечами.
— Как знаешь. Только потом не плачь, когда останешься ни с чем. И дочку не увидишь.
Угроза. Прямая, откровенная. Рядом стоял его адвокат, участковый, моя адвокат. Все слышали.
Ирина Викторовна сразу же сделала шаг вперёд.
— Это зафиксировано. Угроза лишением родительских прав в присутствии свидетелей. Приобщим к делу.
Борис нахмурился. Похоже, он не ожидал такой реакции. Он привык, что все его слова воспринимают как данность.
— Я ничего не угрожал, — сказал он уже более сдержанно. — Я просто констатирую возможные последствия её неадекватного поведения.
— Возможные последствия будет определять суд, — холодно парировала Ирина Викторовна. — А сейчас прошу вас не контактировать с моей клиенткой.
Он фыркнул, развернулся и ушёл. Его адвокат бросил на нас колкий взгляд и последовал за ним.
Я выдохнула. Руки дрожали, но внутри было странное спокойствие.
— Всё, — сказала Ирина Викторовна. — Первый раунд наш. Он сделал ошибку — пригрозил при свидетелях. Теперь у нас ещё один козырь.
Дело двигалось медленно. Допросы, экспертизы, сбор документов. Борис, поняв, что дело принимает серьёзный оборот, нанял ещё более дорогого адвоката — какого-то известного в городе юриста по уголовным делам. Тот начал давить: требовал признать справки недопустимыми доказательствами, оспаривал показания тёти Кати, настаивал на проведении психолого-психиатрической экспертизы для меня.
Но у нас тоже были козыри. Помимо справок и свидетельских показаний, я по совету Ирины Викторовны начала вести дневник. Подробно записывала все случаи давления со стороны Бориса — его звонки с угрозами (я ставила на запись), его попытки выйти на Аленку через школу (предупредили учителей), его визиты к маме (она его не пускала).
И ещё — я нашла старые фотографии. Не только свадебные. А те, где я была с синяками. Их было немного — Борис обычно запрещал фотографироваться «в таком виде». Но несколько штук нашлось. На одной — мы на пикнике, я в тёмных очках, но под ними виден фиолетовый отёк. На другой — день рождения Аленки, я стою с тортом, а на руке чётко виден синяк от захвата. Эти фото я отсканировала, приложила к делу.
Шло время. Мы подали иск о разводе, об определении места жительства ребёнка со мной, о взыскании алиментов. Борис, конечно, подал встречный иск — о лишении меня родительских прав и о передаче ему Аленки. Основание — моё «неадекватное поведение» и «склонность к ложным обвинениям».
Суд был назначен через два месяца.
Эти два месяца я жила у мамы. Устроилась на работу — в местный краеведческий музей, на полставки, экскурсоводом. Маленькая зарплата, но зато дело, которое я любила. Я водила экскурсии по городу, рассказывала туристам про старинные здания, про исторические события. И потихоньку возвращала себе уверенность. Да, я что-то знаю. Да, я что-то умею. Я не тупая. Я просто долго жила в тени чужого нарциссизма.
Аленка привыкла к новой жизни. Ходила в новую школу, подружилась с детьми. Иногда спрашивала про папу. Я отвечала честно, но без подробностей: «Папа и мама больше не могут жить вместе, но он твой папа, и он тебя любит». Она принимала это как данность. Дети умеют адаптироваться.
Борис звонил редко. Только через адвоката. Предлагал «мировую»: я отзываю заявление, мы разводимся тихо, он даёт мне небольшую сумму денег, а Аленка остаётся с ним «для обеспечения достойного будущего». Я, конечно, отказывалась.
Тогда он сменил тактику. Начал распускать слухи. Через общих знакомых (которых было мало, но они были) дошло, что он рассказывает о моём «психическом заболевании», о том, что я «извела его своими истериками», что я «хочет вытянуть из него деньги». Некоторые верили. Некоторые — нет.
Мне было больно. Но я не реагировала. Просто собирала доказательства и ждала суда.
И вот он наступил. День первого заседания.
Я надела строгое платье, собрала волосы в пучок. Выглядела, как мне казалось, солидно. В зал суда вошла, держась прямо. Рядом со мной — Ирина Викторовна. Напротив — Борис с его адвокатом. Он был в идеальном костюме, гладко выбрит, пахло дорогим парфюмом. Смотрел на меня с лёгким презрением.
Судья — женщина средних лет, с умным, внимательным лицом — открыла заседание. Огласила исковые требования. Спросила, поддерживаем ли мы их.
— Поддерживаем, — сказала Ирина Викторовна.
— Отказываемся признавать, — сказал адвокат Бориса. — И заявляем встречные требования.
Начались прения. Адвокат Бориса первым взял слово. Говорил гладко, убедительно. О том, что я — истеричная женщина, которая из ревности и жажды денег оклеветала порядочного человека. Что все справки из травмпункта — результат моих собственных падений, потому что я «страдаю нарушением координации». Что свидетель — соседка — является моей подругой и даёт ложные показания. Что я собирала справки годами, чтобы в нужный момент шантажировать мужа. Что я не работала, жила на его средства, а теперь решила «сорвать куш».
Он говорил долго. Борис сидел с каменным лицом, изредка кивая.
Потом слово дали нам. Ирина Викторовна встала. Спокойно, по пунктам, начала излагать нашу позицию. Показала справки. Привела выдержки из заключений судмедэксперта. Огласила показания тёти Кати. Показала фотографии со синяками.
— Уважаемый суд, перед вами не просто семейный конфликт. Перед вами систематическое, длящееся двадцать лет физическое и психологическое насилие. Мой подзащитный не просто «толкнул» или «задел» — он наносил побои, ломал кости, унижал. И всё это — в рамках модели поведения нарциссического абьюзера, который считает жену своей собственностью. Обратите внимание на формулировки в справках: «упала с табурета», «споткнулась о коврик», «ударилась о дверь». Это классические отговорки жертв домашнего насилия, которые вынуждены скрывать правду из-за страха.
Судья внимательно слушала, делала пометки.
Потом вызвали свидетелей. Тётю Катю. Она волновалась, но говорила чётко. Рассказала, как видела, как Борис ударил меня. Как он потом пытался всё выставить случайностью. Как я выглядела после — испуганной, униженной.
— А до этого вы видели, чтобы он её бил? — спросил судья.
— Нет, не видела. Но видела, как она ходила с синяками. И как он на неё кричал. Из-за открытых окон слышно было.
Адвокат Бориса пытался давить на неё, задавая каверзные вопросы: не было ли у неё конфликта с Борисом, не является ли она моей родственницей, не уговаривал ли её кто-нибудь дать ложные показания. Тётя Катя держалась стойко.
— Я говорю правду. А врать не умею. И не буду.
После неё вызвали судмедэксперта. Тот подтвердил, что все старые травмы соответствуют насильственному характеру, а не случайным падениям.
Потом вызвали меня. Я встала, подошла к трибуне. Руки дрожали, но голос был твёрдым. Я рассказала всё. С самого начала. Про первый удар. Про последний. Про то, как он называл меня тупой. Про то, как я верила ему. Про то, как собирала справки, потому что боялась, что однажды он убьёт меня, и хоть что-то должно остаться.
— Почему вы не обратились раньше? — спросила судья.
— Потому что боялась. Потому что он говорил, что меня заберут в психушку, а дочь — в детдом. Потому что у меня не было денег, помощи, поддержки. Потому что я думала, что это я виновата. Что я действительно тупая, неумелая, ничего не стою.
Я говорила, и слёзы текли по моим щекам. Но я не всхлипывала, не рыдала. Просто говорила, а слёзы были тихими, почти незаметными.
— А что изменилось сейчас? — спросил адвокат Бориса с едкой усмешкой.
Я вытерла лицо, посмотрела на него.
— Я поняла, что я не тупая. Что я имею право на жизнь без страха. И что моя дочь не должна видеть, как отец бьёт мать.
После меня вызвали Бориса. Он встал, поправил галстук. Говорил уверенно, спокойно. Повторил версию своего адвоката. Добавил, что я всегда была неуравновешенной, что у меня «были проблемы после родов», что я ревновала его к работе, устраивала сцены. Что справки — это моя «манипуляция». Что он, как любящий муж, терпел мои выходки двадцать лет, надеясь, что я одумаюсь. А теперь, когда я начала шантажировать его, он вынужден защищаться.
— Почему, по-вашему, ваша жена собирала справки все эти годы? — спросила судья.
— Чтобы шантажировать меня при разводе, — немедленно ответил он. — Она знала, что я человек публичный, что у меня репутация. Она решила испортить мне жизнь, чтобы вытянуть больше денег.
— Вы утверждаете, что никогда не применяли к ней физического насилия?
— Никогда. Я могу повысить голос, да. Когда она делает что-то опасное для себя или для дочери. Но бить? Нет. Я мужчина, а не животное.
Он говорил так убедительно, что на секунду мне самой показалось: а вдруг я всё выдумала? Вдруг я действительно сошла с ума и всё нафантазировала? Этот миг сомнения был страшен. Но я посмотрела на стопку справок на столе. На фотографии. Встряхнула головой. Нет. Я не выдумала. Это было. Каждая справка — это была боль. Реальная, физическая.
Судья дала последнее слово. Адвокат Бориса снова попросил отказать в удовлетворении иска и удовлетворить встречный. Ирина Викторовна попросила удовлетворить наши требования.
Судья удалилась для вынесения решения.
Мы ждали в коридоре. Борис с адвокатом стояли в другом конце, разговаривали о чём-то, изредка поглядывая на нас. Я сидела на лавочке, сжав руки. Мама сидела рядом, держала меня за руку. Тётя Катя — с другой стороны.
— Всё будет хорошо, — шептала мама. — Всё будет хорошо.
Через час нас пригласили обратно в зал.
Судья вошла, села. Объявила решение.
«Исковые требования истицы удовлетворить. Брак расторгнуть. Место жительства несовершеннолетней Алены определить с матерью. Взыскать с ответчика алименты в размере половины прожиточного минимума на ребёнка ежемесячно. По уголовному делу — направить материалы в следственный отдел для возбуждения уголовного дела по статье 116.1 УК РФ (побои)».
Я не сразу поняла. Потом до меня дошло. Мы выиграли. Суд признал его виновным. Признал мои доказательства. Признал правду.
Борис вскочил с места.
— Я обжалую! Это беззаконие! Вы поверили этой истеричке!
— Гражданин, успокойтесь, — строго сказала судья. — Решение может быть обжаловано в установленном порядке. А сейчас прошу соблюдать порядок в зале суда.
Он сжал кулаки, но замолчал. Его адвокат что-то быстро записывал.
Мы вышли из зала. В коридоре Борис нагнал меня.
— Лида, — сказал он тихо, но так, чтобы слышали все вокруг. — Ты думаешь, это победа? Ты ничего не получишь. Я подам апелляцию. Я буду тянуть годы. У меня есть деньги, связи. А у тебя что? Нищета и позор. И дочку я у тебя отниму. Обязательно отниму.
Я обернулась. Посмотрела на него. На этого человека, которого когда-то любила. Которого боялась двадцать лет.
И улыбнулась. Не злорадной улыбкой. А спокойной, почти жалостливой.
— Попробуй, Боря. Попробуй отнять. Но знай: у меня теперь есть закон на моей стороне. И правда. А у тебя — только твой нарциссизм. И он тебя уже погубил.
Он замер. Его лицо исказилось от ярости. Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Просто развернулся и ушёл, громко хлопнув дверью.
Я стояла и смотрела ему вслед. И чувствовала, как что-то тяжёлое и тёмное навсегда уходит из моей души.
— Всё, — сказала Ирина Викторовна. — Первый этап пройден. Теперь — апелляция, исполнительное производство по алиментам, уголовное дело. Будет ещё борьба. Но главное — вы выиграли в главном. Суд признал вас матерью, достойной воспитывать ребёнка. И признал его насильником.
Я кивнула. Поблагодарила её. Обняла маму и тётю Катю.
Мы вышли из здания суда. На улице светило солнце. Был обычный весенний день. Люди шли по своим делам, машины ехали, жизнь продолжалась.
И моя жизнь — тоже продолжалась. Но уже по-другому. Без страха. Без унижений. С дочкой рядом. С работой, которая нравится. С поддержкой близких.
Я села в машину к маме. Она завела мотор.
— Домой? — спросила она.
— Домой, — сказала я. — Наш дом.
Мы поехали. Я смотрела в окно на знакомые улицы. И думала о том, что, наверное, счастье — это не когда всё идеально. А когда ты наконец-то перестаёшь бояться. Когда ты обретаешь себя. Даже если для этого пришлось пройти через ад.
Но я прошла. И выжила. И стала сильнее.
А он… он остался там, в своём мире лжи и самолюбования. Пусть живёт там. Мне его не жалко.
Мне жалко только те двадцать лет, которые я потратила на страх. Но и они не пропали даром. Они научили меня ценить каждый день без боли. Каждое слово без оскорбления. Каждое прикосновение без жестокости.
И это, наверное, самая главная победа.
Прошло полгода. Апелляцию Борис подал, но её отклонили. Уголовное дело возбудили, оно ещё расследуется. Алименты он платит нерегулярно, но судебные приставы работают.
Я с Аленкой живём у мамы. Работаю в музее, начала вести свой небольшой блог по истории города — пишу статьи, выкладываю старые фотографии. Постепенно набираю аудиторию. Даже небольшие деньги начала получать.
Иногда вечерами мы с дочкой гуляем по городу. Я рассказываю ей про старые дома, про людей, которые в них жили. Она слушает, задаёт вопросы. И я вижу, как в её глазах загорается интерес. Не только к истории. К жизни. К знаниям.
Как-то раз мы проходили мимо старого особняка, который я всегда любила.
— Мама, а кто здесь жил? — спросила Аленка.
— Купец Ефимов, — ответила я. — Он построил этот дом для своей семьи. У него была жена, которую он очень любил. Говорят, он каждый день приносил ей цветы. Даже зимой — выписывал из оранжереи.
— Они были счастливы? — спросила дочка.
Я задумалась.
— Думаю, да. Потому что они уважали друг друга. И не пытались переделать. Просто любили такими, какие есть.
Аленка взяла меня за руку.
— А мы с тобой счастливы?
Я остановилась, посмотрела на неё. На её светлые волосы, веснушки, умные глаза.
— Да, — сказала я твёрдо. — Мы счастливы. Потому что у нас есть друг друга. И мы свободны.
Она улыбнулась. И мы пошли дальше, держась за руки.
А вечером, когда Аленка уснула, я села за компьютер. Открыла папку с фотографиями. Нашла ту самую, свадебную. Ту, что была в разбитой рамке. Я сканировала её давно.
Посмотрела на свои молодые, наивные глаза. На его уверенную улыбку.
И удалила файл. Без сожаления. Без боли.
Потом открыла новый документ. Начала писать.
«История — это не только про прошлое. Это про то, как мы помним. И про то, что мы выбираем забыть. Я решила забыть страх. И помнить только то, что делает меня сильнее…»
Я печатала, и слова ложились легко, свободно. Как будто я наконец-то нашла свой голос. Тот самый, который двадцать лет боялась поднять.
А за окном тихо шёл дождь. Смывая пыль с улиц. Очищая воздух. Готовя землю для нового дня.
И я знала: этот новый день будет нашим. Моим и Аленкиным. Без криков. Без ударов. Без оскорблений.
Только с тишиной. С миром. С свободой.
И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.
Это была настоящая победа. Та, что тихая, негромкая. Но от этого — ещё ценнее.
ВАШ ЛАЙК И КОММЕНТАРИЙ самые лучшие подарки для меня
