Тишина в Институте «Сатурн» после инцидента обманчивая. Её заполнил новый звук — лязганье строительной техники и тяжёлые шаги усиленного гарнизона. Подполковник Варенцов не стал засекречивать провал. Он его забетонировал. По периметру выросли вышки, подъезды перекрыли противотанковые ежи, а к бывшей лаборатории №3, теперь называвшейся «Объект "Витязь"», допуск получили единицы. Все — с новой, усиленной подписью о неразглашении, в которой пункт о «физическом устранении за разглашение» был не фигурой речи.
Пока зону отчуждения очищали от людей и боролись с загрязнением, здесь шла иная работа. Фон опасный для жизни не останавливал амбициозных военных. Именно для них возобновил работу проект «Якорь».
В центре этого муравейника, в сердцевине кокона из свинца, бетона и паранойи, работал Никита Дьяконов. У него не было сомнений. Появление Мерлина и Серого стало для него не предупреждением, а техническим заданием. Их сопротивление доказало принципиальную возможность временных смещений. Рассказ о будущем «Дьяке» дал ему бесценные данные: вектор развития системы, её слабые места и конечную цель. Он видел не монстра, а прототип, который требовал доработки. Ошибка, по его мнению, крылась не в цели, а в методике. Он считал себя слишком теоретичным. Теперь у него в руках настоящие полевые данные.
Дьяконов работал в новом, индивидуальном скафандре радиационной защиты, напоминающем костюм водолаза, с автономной системой дыхания и свинцовыми пластинами. Но главной защитой были данные. Он вручную, с маниакальной тщательностью, начал менять параметры в расчётных матрицах проекта «Якорь». Вносил поправки, основанные не на чистых формулах, а на обрывках фраз, услышанных от сталкеров: «паутина сознания», «энергия тоски», «живые якоря». Его гений сводил метафизику ужаса к системам уравнений. Варенцов, наблюдая за ним через бронированное стекло, видел не учёного, а алхимика, пытающегося вывести рецепт философского камня из радиоактивного пепла.
— Он сводит себя с ума, Семён Ильич, — тихо сказал молодой физик из наблюдательной группы.
— Нет, — так же тихо ответил Варенцов, не отрывая взгляда от сгорбленной фигуры. — Он сходит с ума целенаправленно. И ведёт нас за собой. Никита гений.
***
Дверь открылась не там, где ждали.
Мерлин и Серый, скрывавшиеся в лесах в радиусе двадцати километров от «Сатурна», почувствовали это за час до визуального проявления. Воздух стал вязким, насыщенным озоном и чем-то металлическим. Радиационный фон на их самодельных дозиметрах пополз вверх рывками, будто кто-то дышал на прибор. Птицы замолчали.
Портал материализовался не в чистом поле у сарая, а в полукилометре от них, на краю старого карьера, заполненного бурой водой. В сером мареве возникла не стабильная калитка из прошлого. Это был судорожный спазм реальности. Контуры её дрожали, изгибались, сквозь прозрачную плёнку портала лился не фиолетовый мрак, а искажённые, будто отражённые в разбитом зеркале, образы знакомых развалин — но других, более разрушенных, заросших чуждой флорой. Это она — Дверь в их время. Но открытая насильно, криво и нестабильно. Из неё сочилась волна не только пространственного, но и радиационного искажения — тот самый «Всплеск», но постоянный, фонящий, как смертоносный генератор.
Они не успели отступить. Их не накрыло волной — их пропитало. Как будто сталкеров бросили в бассейн с тяжёлой, радиоактивной водой. Защиты из противогазов и самодельных экранов оказалось недостаточно. Через пять минут у Мерлина пошла носом кровь, а у Серого началась неконтролируемая дрожь в руках — первые признаки острой лучевой болезни. Они отползли от портала, но яд уже пожирал внутрености.
Когда их нашёл Хирург, сталкеры шли наощупь, теряя ориентацию. Он ехал на уазике-«буханке», закамуфлированной под хозяйственную, проверял свои тайники с медикаментами. Заметил две фигуры, бредущие по лесу с неестественной, пьяной походкой. В Зоне такие не выживали. Он остановился. Не из сострадания. Из профессионального интереса. В глазах Мерлина и Серого он увидел не панику мародёров, а холодную, расчётливую ясность, борющуюся с физическим распадом. Это были не свои. И не чужие. Это было интересно.
— В машину, — бросил он, не представляясь, распахнув задние дверцы. — Или сдохнете здесь через три часа.
Его хибара стояла не в лесу, а в призрачном посёлке, из которого выселили всех, кроме таких же, как он, — отшельников, контрабандистов, сталкеров-одиночек. Дом неприметный снаружи, но внутри превращёный в импровизированную клинику. На полках — не книги, а пузырьки с лекарствами, шприцы, бинты и странные приборы, собранные из советской медицинской техники и деталей, добытых в аномалиях.
Хирург (настоящего имени никто не знал) работал молча и быстро. Он вколол им димеркапрол и пентацин — тяжелую артиллерию против радионуклидов, до которой не дошла бы обычная санчасть. Потом подключил к капельницам с физраствором и глюкозой.
— Фон зашкаливает. Где шлялись? В реакторе купались? — спросил он, наконец, мо́я руки в тазу.
— Дверь… — пробормотал Мерлин, его сознание плавало. — Новая… нестабильная…
— Дверь, — Хирург фыркнул, но в его глазах мелькнула искра понимания. Он слышал слухи. Про «Сатурн», про эксперименты. — Значит, это они балую́тся. И вас окатило. Везучие.
Серый, стиснув зубы от слабости, наблюдал за человеком. Видел шрамы на его руках, не от скальпеля, а от осколков и, возможно, когтей. Уважал его уверенность. Это был сталкер старой школы, возможно, один из первых. Врач, который лечил не по уставу, а по необходимости.
— Выживем? — хрипло спросил Серый.
— От радиации — может быть. От глупости — нет. Если это их новая «дверь» фонит так постоянно, скоро здесь будет не зона, а сплошная смертельная ванна. И ваши друзья-учёные станут первыми, кого я буду вскрывать, чтобы понять, что у них вместо костей.
Через сутки, когда острая тошнота отступила, сменившись свинцовой слабостью, Хирург принёс им чай и сказал главное:
— Вас ищут. И не только военные. По лесу ходят странные патрули. Не наши, не армейские. В камуфляже, но без нашивок. Смотрят не на землю, а в… воздух. Как будто что-то выслеживают незримое.
— Дьяконов, — сказал Мерлин, встречаясь взглядом с Серым. — Он почуял открытие. Ищет нас. Чтобы узнать последствия. Или чтобы устранить погрешность.
— Значит, вы ему нужны, — заключил Хирург. — Значит, у вас есть небольшой козырь. Но играть в его игре — самоубийство. Вам нужен свой план. И новая защита. Та, что посильнее свинца.
Он указал на свой старый, потрёпанный рюкзак в углу, из которого торчали обрывки странной, перламутровой ткани — обрезки той самой паутины, что когда-то оплела «Сатурн» в их настоящем. Добытые с огромным риском в мелких, зарождающихся аномалиях.
— Если хотите снова сунуться в его пасть, вам понадобится не просто броня. Вам понадобится иммунитет. А это — дорого. И больно.
Мерлин и Серый смотрели на эти обрывки, понимая, что круг замыкается. Чтобы победить Дьяка, им, возможно, придётся использовать осколки его же будущего могущества. И заплатить за это свою, отдельную цену.
После капельниц и уколов наступило относительное затишье, но слабость была такой, что каждый вздох давался с усилием. Хирург наблюдал за ними своим бесстрастным, оценивающим взглядом и, наконец, кивнул, словно приняв решение.
— Капельницы отсрочат распад, но не переломят его. Вашим клеткам нужен пинок. Мотивация, — произнёс он, направляясь к запертому на тяжёлый амбарный замок металлическому сейфу в углу. — Станете грызунами в моём эксперименте. Отказ тоже имеет право.
Он достал два предмета, завернутых в чёрный войлок. Развернул.
Первый походил на крупную, идеально круглую каплю чёрного стекла, внутри которой пульсировал тусклый золотистый свет. «Капля». Второй — на сжатый, жилистый мускул непонятного существа, обросший мелкими кристаллическими щетинками, слабо мерцавшими синим. «Мясник».
— Артефакты, — коротко пояснил Хирург, видя их взгляды. — Не из «Сатурна». Из самой Зоны. «Капля» стимулирует регенерацию, ускоряет деление клеток в сотни раз. «Мясник»… выжигает чужое. Мутации, радиотоксины, инфекции. Эффект временный. Побочки — индивидуальны. Можете отказаться.
Они молча согласились. Выбора не осталось.
Процедура совсем не медицинская, а технологичная пытка. Хирург, надев свинцовые перчатки, поместил «Каплю» на голую кожу Мерлина над солнечным сплетением. Артефакт будто прилип. И начал работать. Сталкер почувствовал, как по его телу разливается волна нестерпимого, щемящего жара. Кости будто начинали зудеть изнутри, кожа на ладонях и лице облезла за минуты, обнажив розовый, невероятно чувствительный слой. Это походило на то, как если бы всё его тело вдруг решило заживить все микроповреждения разом, с дикой, неконтролируемой скоростью. Цена была ясна сразу — чудовищная слабость и чувство, будто все ресурсы жизни сгорают в одном всплеске.
С «Мясником» оказалось иначе. Хирург провёл кристаллической щёткой по внутренней стороне запястья Серого. Было не больно. Было пусто. Ощущение, будто из жил вместе с кровью вытягивают что-то тяжёлое и грязное — ту самую радиоактивную отраву. Но вместе с ней уходили и силы, словно «Мясник» не разбирал, где токсин, а где жизненная энергия. Серого вырвало чёрной, вязкой массой, после чего его тело пронзила мелкая, изнурительная дрожь, как при сильнейшем ознобе. Но муть в голове и тошнотворное жжение в лёгких — отступили.
Они лежали, покрытые липким потом, совершенно опустошённые, но уже через час Мерлин смог без головокружения поднять руку, а Серый — сделать глубокий вдох без приступа кашля. Лучевая болезнь не исчезла. Её подавило, отодвинуло, а её худшие проявления купированы. Цена — полное истощение и ощущение, что их тела теперь работают на каком-то чужом, ненадёжном топливе.
— Эффект продлится дня три, не больше, — констатировал Хирург, моя инструменты в тазу с дезраствором. — Потом откат. И станет хуже, чем было. Это не лечение. Это передышка. Чтобы вы успели сделать то, зачем пришли. Или чтобы умереть в более подходящем месте.
Только после этого, когда они уже могли воспринимать слова без звона в ушах, Хирург указал на обрывки перламутровой паутины.
— Ваши друзья-учёные из «Сатурна» играют с чем-то подобным, только в миллион раз мощнее. Если хотите снова сунуться в его пасть, вам понадобится не просто броня от радиации. Вам понадобится иммунитет от того, что он там порождает. От пси-поля, от искажения. А это, — он ткнул пальцем в паутину, — сырьё. Можно попробовать сплести что-то вроде экрана. Но это будет не защита, а заражение малой дозой, чтобы выработать сопротивление. Как прививка чумой. Шанс выжить — 50/50. И будет очень, очень больно.
Мерлин и Серый смотрели на обрывки аномальной материи, на артефакты, что только что выжгли их изнутри, и понимали, что Хирург предлагает им не спасение. Он предлагал эволюцию. Превращение в нечто, способное выжить в рождающемся аду. Ценой, возможно, своей человечности. Но другого пути назад — к своей эпохе, к своему времени, к своему личному счету с Дьяком — у них уже не было.
— Как Зона решит, — подтвердил Хирург, его голос сделался плоским, как лезвие скальпеля. Он вертел в руках обрывок паутины, который слабо светился в полумраке хибары. — Она не творец. Она — сито. Большинство отсеивает. Единицы проходят и меняются. Ускорить клетки «Каплей» — это одно. Пропустить через себя энергию разлома, которая вплетена в эту ткань, — другое. Может, ваше сознание станет чуть устойчивее к его пси-атакам. А может, в мозгу прорастут кристаллы, и вы будете слышать голоса мёртвых. Или ваша плоть начнёт сама тянуться к аномалиям, как растение к свету. Гарантий нет. Только статистика.
Мерлин молчал, глядя на свои руки, которые только что облезли и зажили с нечеловеческой скоростью. Он чувствовал в них чужой, лихорадочный зуд.
— Это даст нам преимущество против него? — спросил Серый, его практичный ум искал тактическую выгоду даже в этом кошмаре. — Сможем ли пройти через его защиту, если станем… немного такими же?
— Возможно, — Хирург отложил паутину и начал протирать спиртом артефакты. — Он сросся с этим. Вы же лишь обкуритесь его дымом. Может, вас будет не так ярко видно в его поле. Или наоборот — станете как маяки. Риск. Но если вы правы, и он строит новую Дверь, то скоро вокруг «Сатурна» не останется ничего живого в обычном смысле. Выбор прост: умереть обычными людьми от радиации и пси-штурма или попробовать стать… адаптивными. И умереть позже. Или не умереть. И пожалеть об этом.
Он посмотрел на них обоих, и в его взгляде нет ни жалости, ни азарта. Остался лишь холодный интерес естествоиспытателя, наблюдающего редкий эксперимент.
— Решайте. Но если решитесь — процесс необратим. Зона не создаёт. Она отбирает. И оставляет только то, что может существовать в новых правилах. Какими будут эти правила для вас — не знает никто.
Мерлин и Серый переглянулись. В глазах Мерлина читалась тяжесть выбора, который ломал последние остатки человечности. В глазах Серого — та же холодная решимость, что вела его все эти годы. Быть человеком — уже не преимущество. Быть орудием мести — ещё могло сгодиться.
Тишину в хибаре нарушил лишь треск дозиметра, лежащего на полке. Его стрелка снова качнулась, реагируя на далёкий, невидимый выброс из «Сатурна». Напоминая, что времени на раздумья почти не осталось.
После процедуры с артефактами их вырубило не сном, а беспамятством. Тела, выжатые до предела, отключили сознание, чтобы хоть как-то восстановить баланс.
Для Мерлина это выключение стало не темнотой, а дверью.
Он очнулся не в хибаре. Он стоял в знакомой до боли комнате — в их старой квартире в Кошаровке. Солнечный луч падал на занавеску в цветочек. Было тихо. И неестественно чисто. Он знал, что это сон. Но знание не мешало боли.
Люба сидела на краю дивана, спиной к окну. На ней всё то самое ситцевое платье, в котором он видел её в последний раз в сарае. Лицо без шрама — светлое, красивое. И без той пустоты, что он видел на развалинах нефтебазы. Оно было просто печальным.
— Миша, — сказала она, и её голос звучал так же, как тогда. Нежно и устало.
Он не мог пошевелиться. Не мог ответить. Он был лишь наблюдателем в своей же памяти.
— Ребёнок твой, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза, хотя он знал, что во сне его глаз нет. — Я просто… не могла сказать тогда. Перед Серёжей. И перед тобой — таким. Было бы… жестоко.
Во сне он ничего не чувствовал. Появилось лишь знание, вбиваемое в мозг, как гвоздь. Каждое слово падало с высоты и оставляло вмятину.
— Я не знаю, выживу ли. После той поездки. Чувствую, что нет. — Она посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. — Если не выживу… если он родится… Арсений его не примет. Передай Серёже. Чтобы… чтобы взял его. Если сможет. Скажи ему… — её голос дрогнул, и впервые в этом сюрреальном сне в нём прозвучала настоящая, живая боль, — …скажи, чтобы берег себя. Он выжил тогда, в том аду. Пусть выживет и сейчас.
Сцена начала расплываться. Комната теряла чёткость, свет из окна становился болезненно ярким, слепящим.
— Я должна была тебе сказать. В сарае. Что люблю. Что жду. — Её фигура уже становилась призрачной. — Прости, что не сказала.
И последним, что он услышал — это не её голос, а собственный, внутренний, полный ярости и бессилия вопрос: «ГДЕ ТЫ?»
Он рванулся вперёд, пытаясь схватить её за руку, удержать этот призрак, вырвать из него хоть крупицу правды, помимо той, что уже вонзилась в него, как нож. Но его пальцы прошли сквозь свет и пыль.
Мерлин проснулся с резким, судорожным вздохом, как будто вынырнул из ледяной воды. Его тело покрывал липкий, холодный пот, мышцы живота болезненно свело. Во рту стоял вкус крови — он прикусил щеку во сне. В ушах звенело.
Лежал, уставившись в потолок, где трескалась штукатурка. Знание, принесённое сном, стало тяжелее любой физической слабости. Оно было завершённым и безнадёжным. Его ребёнок. Её возможная смерть. Его долг перед Серёжей. Всё это сплелось в один тугой, неразрешимый узел. Это не просто сон — это видение, и оно не врало. Мерлин чувствовал его настоящую сущность.
Он медленно повернул голову. В полумраке, на соседнем топчане, лежал Серый. Его глаза были открыты. Он не спал. И смотрел на Мерлина. Не спрашивая. Просто видя. Видя пот, судорогу в пальцах, дикую ярость и боль в глазах. Видя сон, который на самом деле слишком реален, чтобы быть просто галлюцинацией.
Их взгляды встретились в темноте. Ни слова не было сказано. Но в этой тишине, разрываемой лишь треском печи и далёким гулом Зоны, прошёл целый диалог. Мерлин видел в глазах Серого не вопрос, а готовность. Готовность принять любой приказ. Любую правду. Даже ту, что сломала бы кого угодно.
Серый медленно, едва заметно, кивнул. Один раз. Это был не вопрос «Что случилось?». Это прозвучало, как: «Я здесь. Что дальше?».
Хирург, сидевший у стола и что-то записывавший в журнал при свете коптилки, почувствовал изменение в атмосфере. Он поднял взгляд, скользнул им по обоим подопытным.
— Откат начинается, — констатировал он, как будто говоря о температуре. — Слабость вернётся. И голод. И боль. Решайте, что будете делать с этой передышкой. Сны — это побочный эффект. Мозг чистит кэш. Не придавайте значения.
Но Мерлин уже придал. Его сон казался не чистой памятью, а прорывом. Сквозь боль, радиацию и артефакты к нему пробилась та самая нить, что связывала его с Любой. И она принесла не надежду. Она принесла приговор и последний приказ.
Он снова закрыл глаза, но теперь уже не чтобы спать. Чтобы планировать. Сон дал ему не только боль, но и странную, леденящую ясность. Теперь у него появилась не просто цель «остановить Дьяка». У него есть счёт, который нужно успеть оплатить. И человек рядом, который, даже не зная деталей, был готов идти с ним до конца. Потому что их счета с прошлым и будущим сплелись в один тугой, смертельный узел, который теперь предстояло разрубить в самом сердце «Сатурна».
Продолжение следует...
понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!
Поддержка донатами приветствуется, автор будет рад.
на сбер 4276 1609 2987 5111
ю мани 4100110489011321