— Вера, ты просто баба хорошая, потому и живу с тобой — сказал Егор и потянулся за пультом.
Я стояла у плиты и не могла пошевелиться. Хорошая баба. Ну да. Конечно.
Вода в кастрюле кипела. Макароны были почти готовы. Я машинально помешивала их ложкой...
Хорошая баба.
Разве не этого я хотела восемнадцать лет? Чтобы он меня ценил? Чтобы видел, что я стараюсь?
***
Я познакомилась с Егором в тридцать четыре года. После развода. После того, как поняла, что первый муж женился на мне из-за квартиры, а не по любви. Жить ему было не где…
Егор был другим. Внимательным. Говорил, что я настоящая, не то что его первая жена, которая сбежала к другому.
— Ты умеешь ценить семью — сказал он тогда. — Это редкость.
Я поверила. Мне так хотелось быть нужной.
Мы поженились через год. Я переехала к нему с детьми — сыну было девять, дочке шесть. Егор принял их. Не сказала бы, что полюбил, но и не обижал. Просто жил рядом.
Я думала: этого достаточно. Не все же князья на белых конях.
***
Я слила воду с макарон. Разложила по тарелкам. Порезала колбасу. Достала из холодильника огурцы.
Егор сидел на диване, смотрел какую-то передачу про рыбалку. Не поднял глаз.
— Ужин готов — сказала я.
— Сейчас — ответил он. — Ещё пять минут.
Я села за стол. Ждала. Смотрела на его тарелку. Макароны остывали.
Хорошая баба.
Интересно, а что это значит? Что я не скандалю? Не требую внимания? Не ухожу?
Или что я удобная?
***
Когда мать Егора заболела, это случилось внезапно. Инсульт. Зинаида Петровна осталась лежачей. Правая сторона не работала, говорила с трудом.
— Ты ведь медсестра — сказал Егор. — Тебе не трудно. Она же моя мать.
Я не спорила. Конечно, не трудно. Я же профессионал.
На самом деле было трудно. Зинаида Петровна была капризной. Всегда была, а после болезни стала ещё хуже.
Я мыла её. Кормила с ложки. Переворачивала каждые два часа, чтобы не было пролежней. Возила по врачам. Покупала памперсы, лекарства, специальные мази.
Пять лет.
Она скончалась год назад. Ночью, во сне. Спокойно.
Егор сказал:
— Ну вот и всё.
Я ждала. Может, скажет спасибо. Может, обнимет.
Он не сказал. Просто пошёл смотреть телевизор.
А я подумала: ну и ладно. Я же не за благодарность это делала.
Разве нет?
***
Утром я пришла на работу и сразу поняла, что-то не так.
Галина, моя напарница, посмотрела на меня и нахмурилась.
— Вера, что с тобой?
— Ничего.
— Брось. Я тебя тридцать лет знаю. Говори.
Я замялась. Потом рассказала про вчерашнее. Про фразу Егора.
Галина помолчала. Потом сказала:
— Вер, ты же понимаешь, что он тебя не любит?
— Не говори глупости.
— Он тебя использует. Как домработницу. Как сиделку для матери, когда она лежала, не вставала.
— Он просто не умеет выражать чувства — сказала я. — Мужчины такие.
Галина вздохнула.
— Ты себя слышишь? Какие чувства? Он тебя «хорошей бабой» назвал. Не любимой женой. Не любовью своей. Хорошей бабой.
Я промолчала.
Потому что она была права.
***
Два года назад дочь Лиза уехала учиться в другой город. Сын уже давно жил отдельно. Женился, завёл семью.
Я осталась с Егором вдвоём. Думала: вот теперь будем одни. Только мы. Может, он снова станет внимательным. Может, мы начнём разговаривать, как раньше.
Но ничего не изменилось.
Он приходил с работы. Ужинал. Смотрел телевизор. Ложился спать.
Разговоров не было. Он не спрашивал, как прошёл мой день. Не рассказывал про свой.
Однажды я попыталась заговорить:
— Егор, давай в субботу куда-нибудь съездим. В кино, например.
Он посмотрел на меня удивлённо.
— Зачем? Дома же телевизор есть.
И я поняла: он не скучает по мне. Он просто привык.
Привык, что я рядом. Что готовлю ужин. Что стираю его рубашки. Что не мешаю.
Я была частью обстановки. Как диван. Как телевизор.
Разве это любовь?
***
Вечером я пришла домой раньше обычного. Смена закончилась в четыре, я не стала задерживаться.
Егор уже был дома. Сидел на своём месте, смотрел футбол.
Я сварила пельмени. Поставила перед ним тарелку. Он кивнул, не отрывая глаз от экрана.
— Чай горячий сделай — попросил он.
Я пошла на кухню. Включила чайник. Достала его любимую чашку — синюю. Я берегла эту чашку восемнадцать лет. Мыла осторожно, чтобы не разбить.
Почему?
Он даже не замечал. Для него это была просто чашка.
Как я — просто баба. Хорошая.
***
Знаете, что самое страшное? Когда понимаешь, что жила не своей жизнью.
Я всегда думала: хорошая жена должна терпеть. Должна держать семью. Так меня учила мать.
Она терпела отца. Тот пил, орал, но не бил. «Что поделаешь — говорила она. — Мужик он. Женщина должна держать семью».
Я выросла с этой мыслью. И всю жизнь старалась быть хорошей. Для первого мужа. Для детей. Для Егора. Для его матери.
А для себя?
Я открыла ящик стола. Достала расчёску Зинаиды Петровны. После её смерти я почему-то не выбросила. Хранила как память.
Память о чём? О пяти годах, когда я была сиделкой? О том, что меня ни разу не поблагодарили?
Пошла и выбросила расчёску в мусорное ведро.
Сняла с руки обручальное кольцо.
Впервые за восемнадцать лет.
Оно было потускневшее, поцарапанное. Я носила его, не снимая, даже когда мыла полы. Даже когда мыла Зинаиду Петровну. Золото потускнело. Как моя жизнь.
Нет. Хватит.
Я собрала сумку. Немного вещей — на неделю хватит.
Егор оторвался от телевизора:
— Ты куда?
— К Галине. На неделю.
— А ужин?
Я посмотрела на него. Действительно посмотрела, как будто впервые за восемнадцать лет.
Он сидел на диване, в старой майке, с пультом в руке. Лицо равнодушное. Даже не удивлённое.
Ему всё равно, куда я иду. Главное, чтобы ужин был.
— В холодильнике — сказала я.
— Ну ладно — кивнул он. — Смотри, к выходным вернись.
Я не ответила.
Вышла в прихожую. Надела куртку. Взяла сумку.
И обернулась.
Кухня. Тот самый стол, за которым я восемнадцать лет накрывала ужины. Та самая плита, у которой стояла, когда он сказал про «хорошую бабу».
И кольцо на столе — рядом с его синей чашкой.
Я закрыла дверь. Тихо.
***
Вы спросите: а что дальше? Я не знаю.
Может, вернусь. Может, нет. Может, Егор что-то поймёт. Может, нет.
Но сейчас, впервые за пятьдесят два года, я иду туда, куда хочу я. Не потому что надо. Не потому что так правильно. Не потому что должна. А потому что я выбираю.
И знаете? Это страшно. Мне пятьдесят два. Куда я иду? Что буду делать? Как жить одной?
Но ещё страшнее было бы остаться.
Остаться той самой «хорошей бабой». Удобной. Невидимой. Нужной только для того, чтобы мыть посуду и готовить...
***
Галина открыла дверь, увидела меня с сумкой и ничего не спросила. Просто обняла.
— Заходи — сказала она. — Чай поставлю.
Мы сели на кухне. Пили чай. Молчали.
Потом Галина спросила:
— Вернёшься потом обратно?
— Не знаю — честно ответила я.
— А чего хочешь?
Я подумала. Долго.
— Хочу, чтобы меня начали замечать. Не как удобную бабу. А как человека.
— И?
— И я поняла: Егор видел только то, что я делаю. Готовлю. Убираю. Ухаживаю. Молчу. Но не меня...
Галина кивнула.
— Вер, а ты сама себя видишь?
Я замерла.
Я не помню, когда в последний раз делала что-то для себя. Когда думала о том, чего хочу я. Когда жила — не для мужа, не для детей, не для свекрови. А для себя.
Когда я вообще была собой?
***
На следующий день я не пошла к Егору. Он позвонил вечером.
— Вер, ты, когда вернёшься? Рубашку нужно погладить.
— Не знаю — сказала я.
— Как не знаешь? У меня завтра планёрка, мне белую рубашку надо.
— Погладь сам.
Пауза.
— Ты чего?
— Ничего. Просто я не знаю, когда вернусь.
— Ты чего обиделась-то? Я же сказал, что ты хорошая. Разве это плохо?
Хорошая. Я вдруг поняла: для него это комплимент. Он действительно не понимает, что обидного в том, что он сказал.
Для него «хорошая баба» — это жена, которая не скандалит. Которая не требует. Которая делает всё, что нужно, и не мешает жить. Удобная.
— Егор — сказала я. — А ты меня любишь?
Пауза.
— Чего это ты?
— Просто ответь. Любишь?
— Ну... Я же не развожусь.
— Это не ответ.
— Вер, ты странная какая-то стала. Ладно, мне пора. Разберёмся, когда вернёшься.
Он положил трубку.
Я сидела с телефоном в руках и думала: он так и не ответил.
Потому что не любит. Он просто привык.
Прошла неделя
Я не вернулась.
Егор звонил ещё несколько раз. Спрашивал про рубашки, про то, где лежит его зимняя куртка.
Ни разу не спросил, как я. Что со мной. Почему не возвращаюсь.
Только: где, что, когда.
И я поняла: он не изменится.
А мне пятьдесят два. И я хочу прожить остаток жизни не для кого-то. А для себя.
Это эгоизм? Может быть. Но разве эгоизм — жить? А не существовать?
***
Вчера я поехала домой. Днём, когда Егора не было.
Квартира встретила меня тишиной. На кухне немытая посуда. На столе пустые бутылки из-под пива. На диване его рубашка, так и не поглаженная.
Я собрала вещи. Документы. Фотографии детей.
И увидела на столе то самое кольцо. Там же, где я его оставила. Он даже не убрал. Не спросил, почему оно там лежит. А может просто не заметил. Как не замечал меня все эти последние годы.
Я взяла кольцо. Посмотрела на свет. Потёртое золото. Царапины. Следы жизни, которой я не жила. И положила обратно. Пусть лежит.
***
Сейчас я живу у Галины. Снимать квартиру пока не на что. Зарплата медсестры небольшая. Но я справлюсь.
Дети звонят. Спрашивают, что случилось. Я говорю: просто устала. Они не понимают. Сын сказал: «Мама, ну потерпи. Он же не пьёт, работает».
Да... А разве этого достаточно для счастья?
Дочь помолчала и сказала:
— Мам, а ты счастлива была с ним?
Я не смогла ответить. Потому что не помню, когда была счастлива. По-настоящему.
***
Вчера встретила Егора у магазина. Он шёл мимо, увидел меня и остановился.
— Слушай, может, хватит уже? Возвращайся. Я же не виноват ни в чём.
— Не виноват — согласилась я.
— Ну вот. Чего ты тогда?
Я посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила восемнадцать лет.
— Егор, а ты помнишь, когда в последний раз говорил мне что-то хорошее? Не «ужин готов ли», а что-то... обо мне?
Он растерялся.
— Ну... Я же сказал, что ты хорошая.
— Баба — закончила я. — Хорошая баба.
— Ну да. Это же комплимент.
— Для тебя, может, и комплимент. А для меня — приговор.
— Не понимаю — сказал он.
— Я знаю — ответила я. — Поэтому и не вернусь.
Он постоял, посопел.
— Ну и ладно... Некогда мне. Футбол сегодня по телевизору…
И ушёл.
Я смотрела ему вслед и думала: вот и всё. Восемнадцать лет. И в итоге — «некогда мне».
А может, я сама виновата. В том, что терпела слишком долго. В том, что молчала. В том, что была удобной. Но теперь всё.
Знаете, что я поняла за эти недели?
Быть хорошей — не значит быть счастливой. Быть удобной — не значит быть любимой. Терпеть — не значит любить.
Я терпела, потому что боялась. Боялась остаться одной. Боялась, что скажут люди. Боялась разрушить то, что строила восемнадцать лет.
А что я построила в результате?
Пустоту. Жизнь, в которой меня нет.
И в пятьдесят два года я наконец выбрала себя. Поздно? Может быть.
Но лучше поздно, чем никогда.
Вчера сын позвонил и сказал:
— Мам, ты, когда домой вернёшься. Он звонил. Спрашивал.
— Передай, в следующий раз, что нет. Не вернусь.
Сын вздохнул.
— Мам, а ты точно не передумаешь?
— Точно.
— А как же... Ну, семья?
— Семья — это не когда терпишь. Семья — это когда тебя любят. Ценят. А я для него была просто хорошей бабой. Удобной. И я больше не хочу быть удобной.
***
Сегодня утром я проснулась в комнате у Галины. Села на кровать. Посмотрела в окно. Серое небо. Дождь.
Я вспомнила, как восемнадцать лет назад выходила замуж за Егора. Думала: вот оно, моё счастье. Он будет любить меня. Ценить. Беречь.
Но он просто привык. А я — терпела.
И вот теперь я свободна. Одиноко? Да.
Но я дышу. Я живу. Не чья-то жена, не чья-то мать, не чья-то сиделка. Просто я.
И знаете? Это лучше, чем быть просто хорошей бабой.
Я встала. Заварила чай. Села у окна.
Дождь стучал по стеклу. Город просыпался. Я подумала: что дальше?
Не знаю.
Наверно, разведусь. Может, найду кого-то ещё. Может, нет.
Но одно я знаю точно: я больше не буду удобной. Я буду собой.
А это уже немало.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍