Елена не сразу сказала, куда они идут. Она просто накинула куртку, проверила, плотно ли закрыта дверь домика, и кивнула Аркадию:
— Пойдём. Хочу тебе кое-что показать.
В её голосе не было ни загадочности, ни пафоса — только рабочая интонация человека, который давно живёт внутри задачи и наконец решился впустить в неё другого.
Они вышли в холод. Лагерь ещё спал, но не тем глубоким сном, когда всё замирает, а поверхностно — с редкими звуками, скрипом дерева, далёкими шагами дежурного. Лес вокруг стоял тёмный и плотный, будто подступал ближе, чем днём.
— Я занимаюсь этим уже несколько месяцев, — сказала Елена, когда они шли между постройками. — Формально — исследования. По факту… — она на мгновение замолчала, — попытка понять, где заканчиваются привычные законы.
Аркадий слушал, не задавая вопросов. Он чувствовал, что сейчас важно не перебить.
— Мы называем это экспериментальной установкой, — продолжила она. — Начальству так спокойнее. Но если честно, я до конца не уверена, что мы вообще понимаем, что делаем.
Они остановились у тёмного сарая, стоящего чуть в стороне от остальных строений. Он выглядел тяжелее остальных — ниже, грубее, будто врос в землю.
Елена положила руку на дверь, но не открыла сразу.
— Если мы хотим что-то изменить, — сказала она тихо, — то начинать нужно отсюда.
Она посмотрела на Аркадия.
— И мне кажется, ты поймёшь это лучше многих.
Она толкнула дверь.
Изнутри пахнуло холодным металлом, маслом и чем-то ещё — резким, почти электрическим.
И Аркадий понял: то, что он сейчас увидит, уже не будет просто частью её работы.
Машина стояла в дальнем сарае, который формально называли лабораторией только потому, что другого слова для него не нашлось. Дверь скрипнула, когда Елена толкнула её плечом, и внутрь сразу потянуло холодом, металлом и машинным маслом.
— Вот, — сказала она.
Аркадий остановился на пороге. Первое ощущение было не удивлением, а тяжестью — словно воздух внутри был плотнее, чем снаружи. Машина занимала почти всё пространство. Грубая рама из чёрного металла, заклёпки, сварные швы, толстые кабели в тканевой оплётке. Никакой симметрии. Всё выглядело так, будто её собирали не по чертежу, а в процессе борьбы с собственными ошибками.
В центре — массивный цилиндр, обмотанный медной шиной. Рядом — батарея конденсаторов, каждый размером с ведро, закреплённых на деревянных стойках. Над всем этим нависала система рычагов и изоляторов, будто кто-то пытался удержать молнию под потолком.
— Мы называем это установкой, — сказала Елена, проходя внутрь. — Машиной язык не поворачивается.
Она положила ладонь на холодный металл. Прикосновение было осторожным, почти уважительным.
— Она нестабильна, — продолжила она. — Параметры плавают. Мы не можем удержать режим дольше нескольких секунд. Энергия уходит… — она нахмурилась, — не туда. Или не так.
Аркадий медленно обходил конструкцию, не прикасаясь. Он видел не чудо и не угрозу — он видел попытку. Слепую, упрямую, но честную.
— Расчёты сырые, — сказала Елена, словно оправдываясь. — Теория не сходится с практикой. Конденсаторы перегреваются. Изоляция не держит. А если увеличить мощность, всё просто… — она сделала неопределённый жест, — выходит из-под контроля.
Он остановился у одного из блоков, наклонился, присмотрелся к соединениям.
— Вы храните заряд, — сказал он медленно. — Но не управляете тем, как он отдаётся.
Елена повернулась к нему.
— Мы управляем временем разряда, — сказала она. — Насколько можем.
— Нет, — ответил Аркадий. — Вы управляете моментом. А не формой.
Он сам удивился, насколько спокойно это прозвучало. Внутри не было восторга — только ясность, как будто он наконец увидел знакомый узор в чужой ткани.
— Здесь всё построено на проводимости, — продолжил он. — Но вы работаете так, будто металл — это просто труба. А он… — он поискал слово, — он выбирает. Всегда.
Елена смотрела на него внимательно, не перебивая. В её взгляде не было скепсиса — только напряжённое ожидание.
— У вас есть преимущество, — сказала она тихо. — Ты видишь то, чего мы ещё не знаем.
Аркадий выпрямился. Он снова посмотрел на машину целиком — на её грубость, на опасную честность конструкции, на следы ожогов на металле.
— Это не магия, — сказал он. — И не должно ею быть.
Пауза.
— Но если вы хотите вмешаться в сам переход… это единственное место, где это вообще возможно.
Елена медленно кивнула.
— Значит, — сказала она, — нам придётся заставить эту штуку работать иначе, чем она хочет.
Где-то в глубине машины что-то тихо щёлкнуло — просто остывающий металл, ничего больше.
Но Аркадию показалось, что звук прозвучал слишком вовремя.
Аркадий долго молчал. Он стоял рядом с машиной, глядя не на неё целиком, а на отдельные места — соединения, изоляцию, следы нагрева. Елена это заметила и не торопила. Она уже знала: если он замолчал так надолго, значит, в голове у него что-то складывается.
— Можно вопрос? — сказал он наконец.
— Конечно.
— Когда вы говорите, что заряд «утекает», — он подбирал слова осторожно, — вы считаете, что он ведёт себя одинаково при любых условиях?
Елена нахмурилась.
— В пределах допуска, да. Мы считаем металл нейтральным проводником. Он либо держит, либо нет.
Аркадий покачал головой.
— Он не нейтральный, — сказал он тихо. — Он… выбирает. Не осознанно, конечно. Но по состоянию.
Она посмотрела на него настороженно.
— Ты сейчас говоришь как физик или как… — она не договорила.
— Как человек из места, где с этим уже сталкивались, — ответил он. — Только назвали это по-другому.
Он взял карандаш со стола и, не спрашивая, перевернул лист бумаги. Провёл простую линию, потом ещё одну, рядом.
— Представь, — сказал он, — что у тебя есть материал, который в одном состоянии почти не мешает движению, а в другом — резко начинает сопротивляться. Не из-за формы. Из-за внутреннего порядка.
Елена скрестила руки на груди.
— Это невозможно, — сказала она автоматически. Потом осеклась. — То есть… в рамках того, что мы знаем.
— Именно, — кивнул Аркадий. — Вы работаете так, будто есть только «проводит» и «не проводит». А между этим — пустота. Но пустоты нет.
Он нарисовал точку между линиями.
— Есть режим. Порог. Состояние, которое можно удерживать.
Елена смотрела на лист. Сначала — с сомнением. Потом её взгляд стал другим — цепким, быстрым. Она шагнула ближе, почти вырвала карандаш у него из пальцев.
— Подожди, — сказала она. — Если это так… если материал можно заставить менять своё поведение…
Она начала рисовать сама — резко, неаккуратно. Конденсатор, обкладки, промежуток между ними.
— Тогда проблема не в утечке, — сказала она уже быстрее. — Проблема в том, что мы всё время держим его в одном состоянии.
Она замолчала, глядя на схему, потом резко выпрямилась.
— Господи, — сказала она тихо. — Если мы изменим среду между обкладками… не просто как изолятор, а как активный слой…
Она не закончила фразу. Не потому что не могла, а потому что мысль уже убежала вперёд.
— Это позволит управлять формой разряда, — добавил Аркадий. — Не моментом. Формой.
Елена рассмеялась — коротко, резко, почти нервно.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? — спросила она. — Это… — она замялась, подбирая слово, и махнула рукой. — Это переворачивает половину наших ограничений.
Она огляделась, словно впервые по-настоящему увидела помещение.
— Медь у нас есть. Уголь есть. Керамика есть. Даже примитивные кристаллы… — она замолчала и посмотрела на него широко раскрытыми глазами. — У нас всё есть.
Аркадий почувствовал это же — не радость, а подъём, знакомый по редким моментам, когда сложная система вдруг становилась прозрачной.
— Значит, можно попробовать, — сказал он.
Елена кивнула, уже не скрывая возбуждения.
— Не просто попробовать, — сказала она. — Мы должны.
На мгновение они забыли о тайге, о собакоголовом монстре, о цепной реакции. Осталась только ясность и ощущение, что они стоят на пороге чего-то опасного и прекрасного одновременно.
А потом где-то снаружи, далеко в лесу, протянулся долгий, глухой вой.
Елена замерла.
Аркадий медленно выдохнул.
— У нас мало времени, — сказала она.
И теперь это было не предположение, а расчёт.
Рассвело резко, без мягкого перехода. Небо над лагерем стало серым, как плохо выстиранная ткань, и в этом свете всё выглядело более жёстким, чем ночью: бревенчатые стены, натоптанные дорожки, лица людей, выходящих из домиков к утренним делам.
Елена шла быстро, не оглядываясь. В руках — папка с чертежами и расчётами, собранными наспех, но аккуратно. Она чувствовала усталость, но позволить себе её не могла. Усталость — роскошь для тех, у кого нет срочного разговора.
В здании управления было тепло и пахло кипячёной водой. В узком коридоре уже собирались люди: кто-то кашлял, кто-то перелистывал блокнот, кто-то спорил вполголоса. Обычное утро. Именно это и было самым опасным — любое отклонение здесь сразу бросалось в глаза.
Начальник станции сидел за столом, когда Елена вошла. Мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной бородой и взглядом человека, привыкшего решать, что возможно, а что — нет. Он поднял глаза.
— Вы рано, — сказал он.
— Работа не ждёт, — ответила Елена и села, не дожидаясь приглашения. Это было небольшое нарушение этикета, но она знала: он ценит прямоту.
— Что у вас? — спросил он, складывая руки.
Елена открыла папку.
— Я хочу предложить изменение конфигурации установки, — сказала она. — Не новое устройство. Улучшение существующего.
Он приподнял бровь.
— Вы вчера докладывали, что система нестабильна.
— Именно поэтому, — кивнула она. — Мы всё время пытаемся удержать режим силой. Увеличиваем ёмкость, усиливаем изоляцию, но это тупик.
Она разложила чертежи на столе. Бумага была исписана мелким почерком, схемы — перечёркнуты и заново выстроены.
— Проблема не в количестве энергии, — продолжила она. — А в том, как она отдаётся. Сейчас разряд ведёт себя одинаково в любой момент. Это и создаёт перегрузки.
Начальник наклонился, вглядываясь.
— Вы предлагаете управлять разрядом? — спросил он. — Это звучит… оптимистично.
— Я предлагаю управлять состоянием среды, — сказала Елена. — Не моментом, а формой процесса.
Он откинулся на спинку стула.
— У нас нет материалов для тонкой настройки, — сказал он. — И нет времени на теоретические игры.
— Материалы есть, — возразила она спокойно. — Мы просто используем их не так. Керамика, уголь, медь. Мы можем создать активный промежуточный слой. Это не фантазия — это инженерия.
Он молчал. Слишком долго, чтобы это было хорошим знаком.
— И кто подсказал вам эту идею? — спросил он наконец.
Елена выдержала паузу ровно настолько, чтобы вопрос не повис в воздухе.
— Анализ, — сказала она. — И ошибки, которые мы уже допустили.
Это была правда. Не вся, но достаточная.
Начальник снова посмотрел на схемы. Потом — на неё.
— Сколько времени? — спросил он.
— Два дня на опытный образец, — ответила Елена. — Без запуска на полную мощность. Только проверка режима.
Он вздохнул и потёр переносицу.
— Вы понимаете, что если это пойдёт не так, — сказал он, — отвечать будете вы.
— Понимаю, — ответила она сразу. — И готова.
Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом взял карандаш и поставил подпись внизу листа.
— Хорошо, — сказал он. — Опытный образец. Без шума. Без лишних людей.
Пауза.
— И без сюрпризов, Елена.
Она закрыла папку.
— Постараюсь, — сказала она.
Когда она вышла на улицу, утро уже окончательно вступило в свои права. Лагерь жил обычной жизнью. Никто не знал, что только что было принято решение, которое может либо спасти их всех, либо сделать эту точку на карте местом, о котором будут стараться не вспоминать.
Елена остановилась на секунду, глубоко вдохнула холодный воздух — и пошла дальше.