первая часть
— Ну хоть, отвязались, — Людмила вернулась, сунула телефон в сумку.
Вера едва успела положить документ обратно.
- Банки эти — со своими процентами.
Она допила остывший кофе, снова повертелась перед зеркалом в белом платье.
— Ладно, Верунь, мне бежать. Маникюр в одиннадцать. Ты уж тут прибери, а? А то неловко как-то будет, если гости придут на свадьбу, а у тебя пыль.
Людмила чмокнула Веру в щёку — влажный отпечаток помады — и упорхнула, оставив после себя шлейф удушливого парфюма.
Вера подошла к окну, раздвинула занавеску. Внизу, у подъезда, в тени раскидистой липы стояла машина — старенькая бежевая «Волга» Геннадия. Он не уехал на работу. Ждал.
Людмила вышла из подъезда, огляделась, помахала рукой — и из «Волги» вышел Геннадий.
Он был другим. Совсем другим, не тем, кого Вера видела дома. Лицо сияло, улыбка — широкая, движения лёгкие, молодые. Он раскрыл объятия, и Людмила кинулась к нему, как девчонка.
Геннадий обнял её за талию — крепко, собственнически — и притянул к себе. Прямо на улице, на виду у окон. Не скрываясь.
Луч осеннего солнца пробился сквозь жёлтую листву липы и упал на шею Людмилы. И там, на бледной коже, сверкнуло золото. Колье — тонкие изящные лепестки, изогнутые, как живые, усыпанные камнями, сверкающими на свету.
Золотая лилия. Именно так, как было написано в чеке.
Геннадий наклонился и поцеловал Людмилу в шею — рядом с украшением. Медленно, нежно.
Людмила запрокинула голову, рот её открылся в беззвучном смехе. Потом она расхохоталась — громко, раскатисто, торжествующе.
Вера стояла у окна, и рука её сама сжалась в кулак.
Губа болела — она прокусила её насквозь, даже не заметив.
Во рту — солоноватый вкус крови, который почему-то ей понравился. Что-то настоящее, живое в этом океане лжи.
Внизу Геннадий открыл Людмиле дверь машины, подождал, пока она сядет, захлопнул дверь. Обошел, сел за руль. Волга тронулась, скрылась за углом. Вера отошла от окна. Руки больше не тряслись. Внутри не было ни слез, ни истерики. Только холодная, выжженная пустота и в центре её, как раскалённый уголь, ярость.
Она прошла к столу, достала из ящика школьный блокнот в твердой красной обложке. Тот самый, где составляла планы уроков. Открыла чистую страницу, взяла ручку. Вывела четким учительским почерком. План действий, подумала. Написала первую строку. 1. Найти союзника. Глеб Аркадьевич. Глеб. Бывший муж Людмилы.
Тот, о ком Люда говорила с презрением. Спился, опустился, ничтожество. Но Вера помнила его другим, интеллигентным инженером с умными глазами. Помнила, как он смотрел на Люду на их свадьбе, с такой любовью, что хотелось отвернуться. Если кто и знает истинную цену Людмилы, так это он. Вера закрыла блокнот, положила его в ящик стола.
Посмотрела на свои руки, худые, в меловой пыли, которая въелась так глубоко, что уже не отмывалась. Эти руки 28 лет учили детей отличать добро от зла. Эти руки растили дочь. Эти руки три года копили по копейке на её счастье. И эти же руки теперь будут бороться. Вера встала, подошла к раковине, умыла лицо холодной водой.
Посмотрела в маленькое зеркальце над мойкой. Слёзы кончились. Больше ни одной. Началась война. Гаражный кооператив «Восток» ютился на самой окраине, где город кончался, и начинались пустыри, с бурьяном по пояс. Ряды серых боксов, побитых временем и дождями, стояли как солдаты на разводе, криво, но упорно. Пахло дизельным топливом, машинным маслом и октябрьской сыростью.
Откуда-то доносился лязг металла, кто-то чинил глушитель. Вера шла между гаражами, в своем строгом темно-синем пальто, которое носила на родительские собрания. Каблуки стучали по бетону, отдаваясь эхом. Она была здесь чужой, слишком опрятная, слишком правильная среди этого царства мазута и ржавчины. 42-й бокс нашёлся в дальнем углу.
Ворота приоткрыты, из-под них торчат чьи-то ноги в рабочих ботинках. Вера остановилась, вдруг не зная, как начать.
- Глеб Аркадьевич!
Ботинки дёрнулись. Из-под машины старого темно-синего Мерседеса с царапиной на крыле, выполз человек. Сначала показались руки в масляных пятнах, потом грудь в выцветшей рубашке, потом лицо.
Вера ожидала увидеть то, что рисовала Людмила в своих рассказах, опустившегося пьяницу с трясущимися руками, красным носом и мутным взглядом.
Спился совсем, говорила Люда, поджимая накрашенные губы. Валяется где-то на помойке. Жалко смотреть.
Вместо этого перед ней стоял крепкий мужчина, лет 55, с проседью в короткостриженных волосах.
Серые глаза смотрели внимательно, трезво, с какой-то затаённой печалью. Лицо обветренное, но не одутловатое. Руки сильные, с четкими венами. Он вытер ладони о ветош, внимательно посмотрел на Веру. И улыбнулся, не радостно, а понимающе.
- Вера Григорьевна, — сказал он негромко.
- Знал, что вы придёте. Рано или поздно.
Она застыла, не знает, что ответить. Глеб кивнул на раскрытые ворота.
- Заходите. Чай есть, кофе тоже. Поговорим.
Внутри гаража было неожиданно уютно. Никакого хаоса, никаких бутылок по углам. Стеллажи с аккуратно разложенными инструментами, каждый на своём месте. Чертежи на стене, прикрепленные канцелярскими кнопками.
В углу — походный столик, две табуретки, электрическая кофеварка на полке. Пахло не перегаром, а свежим кофе, канифолью и чем-то ещё, машинным маслом, но не противным, а рабочим, чистным.
- Садитесь!
Глеб подвинул ей табуретку, сам опустился на вторую. Включил кофеварку.
- Растворимый подойдет? Или предпочитаете чай?
- Кофе.
Выдавила Вера. Горло перехватило.
- Спасибо.
Они молчали, пока вода закипала. Глеб насыпал кофе в две эмалированные кружки, на одной выцветшая надпись «Авиационный завод имени Чкалова», на второй — «Ромашки».
- Людмила говорила, что вы.
Вера запнулась, не зная, как сказать деликатнее.
- Что я спился, опустился, стал никем.
Глеб усмехнулся, налил кипяток.
- Она многое говорит. Правда обычно занимает в её словах процентов десять, не больше.
Он протянул Вере кружку с ромашками, взял себе заводскую. Сделал глоток, прищурился.
- Я не алкоголик, Вера Григорьевна. Я человек, который подписал то, что не следовало. И поплатился за доверчивость.
- Вы знаете, зачем я пришла? — тихо спросила она.
- Догадываюсь.
Глеб поставил кружку на стол.
- Деньги пропали.
- Муж убеждает, что вы сами их потратили, но не помните. Дочь встала на его сторону. Вы чувствуете, что сходите с ума, но внутри знаете, нет, не сходите. Я прав?
Кивнула, не доверяя голосу.
- Это называется газлайтинг, — спокойно сказал Глеб.
- Когда человека убеждают в том, что его собственная память, восприятие реальности — ложь, что он болен, что ему нужна помощь.
Людмила довела этот метод до совершенства. Я знаю. Я прошёл через это.
Он откинулся на спинку табуретки, посмотрел в окошко гаража, где виднелось серое октябрьское небо.
- 2005 год. Людмила начала с малого. Глебушка, ты опять ключи в замке оставил. Хорошо, что я заметила, а то бы машину угнали. Я не помнил, чтобы оставлял, но подумал, устал, забыл. Потом, мы же решили продать дачу, ты забыл? Я точно помнил, что мы не решали ничего такого. Но она так уверенно говорила, смотрела с таким сочувствием, начал сомневаться.
Вера слушала, и внутри все холодело. Это было про неё. Один в один.
- Потом она начала подсыпать мне в вечерний чай что-то, - продолжал Глеб, голос его оставался ровным, но в глазах мелькнула боль.
- Седативные, наверное. Или снотворные. Голова становилась чугунной, соображал плохо. И вот однажды приходит нотариус.
Людмила говорит, Глебушка, мы же решили переоформить квартиру на Лёшу. Ему восемнадцать исполнилось, пусть будет на его имени. Ты же помнишь, мы обсуждали? Я не помнил. Но голова соображала плохо, бумаги расплывались перед глазами. Подписал.
Он замолчал, допил кофе. На следующий день мои вещи стояли у подъезда. В пакетах.
Оказалось, квартира переоформлена не на сына, а на неё саму. И я больше не жилец, а нежелательный гость. Знаете, кто помогал ей выставлять мои вещи на улицу?
Вера молчала.
- Ваш Геннадий Львович, — тихо сказал Глеб. Стоял рядом, подмигивал, радовался. Они уже тогда были вместе, я просто не видел. Или не хотел видеть.
Он встал, подошёл к старому сейфу в углу. Покрутил замок, открыл дверцу, достал небольшую картонную коробку.
- Я авиационный инженер, Вера Григорьевна. Двадцать лет на заводе имени Чкалова. После того случая потерял работу. Людмила постаралась, распустила слухи про алкоголизм. Но навыки остались. Связи на заводе тоже, до сих пор кое-кто помнит старого Глеба. Оттуда и достал детали.
Он открыл коробку. Внутри лежали два небольших устройства.
- Это брошь-микрофон.
Глеб достал серебряную веточку с мелкими листочками.
- Переделанная из петличного микрофона для съемочных бригад. Заводские остатки, которые списывали ещё в 90-х. Датчик реагирует на голос, записывает автоматически. Носите её на одежде, и она запишет любой разговор в радиусе 5 метров.
Второе устройство выглядело как пластиковая коробочка с антенной.
- Это приемник. Переделанный блок от радионяни усилил мощность. Поставите в спальне под кроватью, на комоде, где угодно. Будете слушать все, что говорит муж по телефону, когда думает, что вы не слышите. Каждое слово. Каждое признание.
Вера смотрела на эти устройства и понимала, это не просто техника. Это оружие. Оружие против лжи.
- Вы столько лет готовились, ждали, — прошептала она.
- Зачем?
Глеб посмотрел на неё, и в его глазах была такая усталость, что Вера почувствовала, этот человек прожил целую вечность в одиночку.
- Потому что они стервятники, Вера Григорьевна. И они не остановятся. Они нашли новую жертву, вас. И после вас найдут следующую. Кто-то должен их остановить.
Он протянул ей коробку. Вера взяла её дрожащими руками.
- Спасибо, - только и смогла выдавить она.
- Не благодарите раньше времени. Глеб криво улыбнулся.
- Борьба будет тяжёлой.
Они не отступят просто так. Будьте готовы к худшему.
продолжение