первая часть
От гаражей до старого района на окраине, где жила мать, было минут двадцать на автобусе. Вера ехала, прижимая к груди сумку с документами, и смотрела в окно на серый город, одетый в октябрьскую хмурость.
Двухэтажные бараки послевоенной постройки стояли тесными рядами — облупленные, с покосившимися балконами. Здесь селили рабочих, когда отстраивали город после войны. Здесь мать прожила всю жизнь.
Подъезд пах сыростью и старыми обоями. Вера поднялась на второй этаж, достала ключ. Открыла дверь — и её окутало теплом, запахом лаванды, яблочного варенья и ещё чего-то, что невозможно описать словами.
Запахом детства.
Запахом дома.
— Мамочка, это я, — позвала она, снимая туфли.
— Верочка! — слабый, но радостный голос донёсся из комнаты. — Доченька моя!
Квартирка была крошечная: комната, кухня, совмещённый санузел. Но стерильно чистая. Ефросинья всю жизнь не терпела грязи. Вязаные салфетки на столе, выцветшие кружевные занавески, фикус на подоконнике, которому, наверное, лет сорок.
Мать лежала на высокой кровати, обложенная подушками. Крошечная, сухонькая, с седыми волосами, заплетёнными в тонкую косу. Лицо изрезано морщинами, но глаза — ясные, добрые — смотрели с такой любовью, что у Веры защемило сердце.
— Мамуль... — Вера присела на край кровати и взяла её руку.
Холодная, вся в венах, кожа тонкая, как бумага.
— Как ты?
— Да ничего, лежу, — Ефросинья улыбнулась, показав редкие зубы. — Ноги совсем отекли, вставать тяжко. Но ты не волнуйся, доченька. Вон соседка Клавдия заходит, продукты приносит, за пенсией сходят.
Вера кивнула, стараясь не показать, как больно видеть мать такой беспомощной.
— Ты как, Верочка? — Ефросинья погладила её по руке. — Всё думала, как там Дашенька, как свадьбы готовятся. Скоро уже, да?
— Скоро, мам. Через неделю.
— Вот и хорошо, — мать оживилась. Слабой рукой потянулась под подушку, достала узелок из ситцевого платка в мелкий цветочек. — Возьми. Это тебе.
Вера развязала узелок. Внутри лежали деньги — мятые, старые купюры по сто, по пятьдесят рублей. Пересчитала быстро. Сорок тысяч.
— Мама, это...
— Мои гробовые, — просто сказала Ефросинья. — Десять лет с пенсии откладывала. По чуть-чуть. Хотела, чтобы похоронили по-человечески, вам не в тягость. Венок, музыку, поминки. Чтобы красиво.
Голос её дрогнул.
— Но вчера Геннадий заходил...
Вера замерла. Внутри всё сжалось в тугой ледяной узел.
— Мама, — тихо спросила она, — что он сказал?
— Заботливый у тебя муж, Верочка, — Ефросинья доверчиво кивнула. — Пришёл, говорит:
- Мама, инфляция сейчас страшная. Деньги на книжке лежат — пропадут. Давайте я сниму, положу в банковскую ячейку. Там сохранность, проценты капают.
У Веры перехватило дыхание.
— Сколько на книжке было?
— Четыреста двадцать тысяч, — улыбнулась Ефросинья. — Я всю жизнь копила, Верочка. На ткацкой фабрике работала, каждую копейку берегла. Для Дашеньки откладывала — чтоб ей на квартиру, когда подрастёт.
Четыреста двадцать тысяч. Вся жизнь матери. Каждая копеечка — с потом и кровью.
— Я ему вчера отдала, — продолжала Ефросинья. — Он так говорил красиво: про сохранность, про проценты. Сказал, через месяц вернёт, уже с процентами. Для Дашеньки.
Она протянула узелок:
— А эти — на платье Дашеньки. Пусть самая красивая будет на своей свадьбе. Ты купи ей что-нибудь нарядное, доченька. Белое, со стразиками. Пусть как принцесса будет.
Вера взяла узелок. Руки тряслись так, что купюры зашуршали. Внутри клокотало что-то страшное, горячее, но она держала лицо спокойным. Не должна мама видеть. Не должна знать, какой подлец обокрал её.
Она наклонилась и поцеловала холодную сухую руку матери.
— Спасибо, мамочка. Даша будет самая красивая. Обещаю.
В голове вдруг мелькнула картинка — не её, чужая, из материнских рассказов. Май сорок пятого года. Молодая Ефросинья стоит у ворот дома, на руках — маленькая девочка, мать Веры. По дороге идёт мужчина в выцветшей гимнастёрке, худой, с костылём. Фронтовик. Муж. Он увидел их, раскрыл объятия, и Ефросинья побежала к нему, прижимая к груди ребёнка. Они обнялись втроём — мужчина, женщина, дитя — посреди разрушенной улицы, где ещё пахло гарью, но уже пели птицы.
Вера моргнула, вернулась в настоящее. Посмотрела на постаревшую мать, лежавшую на кровати, обложенную подушками — маленькую, беззащитную.
- Мама, — сказала она, глядя в добрые, доверчивые глаза. — Они заплатят. За каждую твою копеечку, за каждую слезу, за каждый день на фабрике, где ты надрывалась, чтобы дочери и внучке было лучше.
— Ты полежи, мамочка, — Вера поправила подушку, укрыла мать одеялом. — Отдыхай. Скоро придёт Клавдия, она тебе супчика принесёт.
— Хорошо, доченька, — Ефросинья закрыла глаза. — Ты приходи ещё. И Дашеньку приведи — я её сто лет не видела.
— Приведу. Обязательно.
Вера вышла из квартиры тихо, прикрыла дверь. Постояла на лестничной площадке, прислонившись к холодной стене.
Четыреста двадцать тысяч. Вся жизнь матери. Он обокрал умирающую старуху, которая доверяла ему как сыну.
Внутри что-то переломилось. Окончательно и бесповоротно. Вера спустилась вниз, вышла на улицу. Октябрьский ветер хлестнул в лицо, принес запах дождя и опавших листьев. Она достала из кармана телефон, старенькую Нокиу с кнопками. Набрала сообщение Глебу.
- Я готова. Они заплатят за все.
Нажала «отправить» и пошла к остановке, сжимая в руке узелок с сорока тысячами, последними деньгами матери, которые Геннадий не успел украсть. Пока не успел. Вера лежала в темноте и слушала, как храпит муж. Геннадий спал на спине, раскинув руки, занимая три четверти кровати. Храп шёл ровный, глубокий, спит человек без совести, без тревог.
Спит, как младенец. Она повернула голову, посмотрела на светящиеся цифры будильника. Два часа ночи. Пора. Медленно, сантиметр за сантиметром, Вера сползла с кровати. Линолеум холодил босые ступни. Она замерла, прислушалась, храп не прервался. Геннадий перевернулся на бок, пробормотал что-то нечленораздельное.
Вера опустилась на колени возле кровати. Нащупала в кармане халата небольшую коробочку, приемник, который дал Глеб. Просунула руку под основание кровати, нашла перекладину, примотала изолентой. Щелчок. В темноте мигнул синий светодиод, раз, два, три. Заработала. Она выдохнула, даже не заметив, что задерживала дыхание.
Поднялась, подошла к стулу, где висел её халат. Достала брошь-микрофон, серебряная веточка, такая невинная на вид. Приколола к вороту халата. Металл был холодный, покалывал кожу через тонкую ткань ночной рубашки. Вернулась в кровать. Легла на самый край, отвернувшись от мужа. Закрыла глаза. Ничего не чувствовала. Ни страха, ни жалости, ни любви.
Только холод, такой, будто внутри неё вместо сердца лежал кусок льда. Следующие дни Вера играла спектакль. Роль безумной жены, теряющей рассудок, далась ей легко, слишком легко, и это пугало. В среду она включила воду в ванной на полный напор, закрыла дверь и ушла в магазин. Вернулась через час, вода текла через порог, заливала коридор.
Геннадий выскочил из комнаты с газетой в руках, лицо красное от возмущения.
- Вера! Ты что творишь?
- Я?
Она округлила глаза, прижала ладони к щекам.
- Я не, я же выключила.
- Ты ничего не выключила.
Он хватал тряпки, швырял их на пол, промокал воду.
- У соседей снизу потоп. Нина, что с тобой?
Она опустилась на табуретку, закрыла лицо руками.
- Не помню. Я точно помню, что выключила. Или нет?
Геннадий смотрел на неё, и в его взгляде читалось торжество. Почти неприкрытое ликование. В четверг она потеряла паспорт. Искала его везде, в сумке, в карманах пальто, в ящиках стола. Причитала, всхлипывала. А паспорт лежал в морозилке, за пакетом фасоля, куда она сама его положила утром.
Геннадий нашёл его вечером, когда полез за мороженым.
- Нина, он стоял с паспортом в руке, покрытым инеем.
- Зачем ты положила его в морозилку?
- В морозилку?
Вера уставилась на него.
- Я не клала его туда. Кто-то, может, ты.
- Я?
Он покачал головой, и голос его был терпеливым, почти ласковым.
- Милая, тебе правда нужна помощь. Давай я позвоню доктору Семёновичу. Хороший невролог, он поможет.
- Нет.
Она отшатнулась.
- Со мной все нормально. Я просто устала.
Ночью, когда Геннадий уснул, Вера надела наушники, подключила их к приемнику под кроватью. Села в кресле в углу спальни и слушала. Около часа ночи Геннадий проснулся.
Она видела, как он осторожно встал, взял телефон, вышел в коридор. Прикрыл дверь. В наушниках щелкнуло. Микрофон на её халате, который остался висеть на крючке в коридоре, уловил звук. Писк кнопок. Гудки. Голос Людмилы, сонный, недовольный.
- Чего тебе в такую рань?
- Созрела Людка.
Геннадий говорил тихо, но в голосе его звучала радость.
- Паспорт в морозилку засунула. Воду не выключила, соседей затопила. Ещё пара дней, и можно подписывать бумаги.
- Ты уверен?
Людмила зевнула.
- А то вдруг опять.
- Уверен. Даша уже сама говорит, что матери нужна помощь. Не сопротивляется.
- Хорошо, - в голосе Людмилы появились стальные нотки.
- Тогда действуй. Мне деньги позарез нужны. Коллекторы уже к дому подъезжают.
- Всё будет, - Геннадий засмеялся тихо.
- Потерпи немного.
Щелчок. Разговор оборвался. Вера сидела в кресле, сжимая наушники, и смотрела в темноту. Челюсть болела, она стискивала зубы так сильно, что слышала скрежет. За четыре дня до свадьбы всё пошло совсем быстро.
Вечером Геннадий пришёл с работы раньше обычного. В руках у него была коричневая папка с документами. Лицо торжественное, почти праздничное.
- Ниночка, - он сел рядом с ней на диван, положил папку на колени.
- Нам нужно кое-что подписать.
Вера подняла на него глаза. Изобразила покорность, усталость.
- Что подписать?
- Согласие на добровольную госпитализацию, он говорил мягко, гладил её по руке. В хорошую клинику, частную. Ты там отдохнёшь, подлечишь нервы. Две недельки, и вернёшься как новенькая.
Вера кивнула. И вот это, он достал ещё один лист.
- Доверенность. Чтобы я мог счета оплачивать, пока ты лечишься. За квартиру, за свет. Ну ты понимаешь. Он протянул ей ручку.
Вера взяла её дрожащими руками, не играла, руки действительно тряслись. От ненависти.
- Где подписывать?
- Вот здесь, - Геннадий показал пальцем.
- И вот здесь.
Вера наклонилась над бумагами. В папке было пять листов. Первый — согласие на госпитализацию. Второй — доверенность. А дальше? Дальше лежали документы, которые принёс ей вчера Глеб.
Договор дарения доли Геннадия в квартире, на имя Даши. Дарственная на дачу, тоже Даше. Вера аккуратно разложила их между листами согласия, прикрыла сверху доверенностью.
- Подписывай, не тяни, - Геннадий смотрел в окно, насвистывал какую-то мелодию. Предвкушал. Вера подписала первый лист.
Второй. Третий, договор дарения. Четвертый — дарственную. Пятый — еще одну доверенность.
- Готово, - она протянула ему папку.
Геннадий взял, небрежно пролистал, даже не читая. Поставил свою подпись на всех листах, где стояла пометка подпись супруга. Расписался размашисто, с завитушками.
- Вот и хорошо.
Он встал, похлопал её по плечу.
- Не волнуйся. Всё будет хорошо.
Он ушёл к себе в комнату. Вера слышала, как он напевает, переодевается, брызгается одеколоном. Собирается к Людмиле. Дверь хлопнула. Машина завелась под окном, уехала. Вера достала из папки документы, которые он подписал. Договор дарения доли в квартире на имя Дарьи.
Дарственная на дачу на имя Дарьи. Все имущество теперь принадлежало дочери. Геннадий только что сам себя разорил. И даже не заметил. Она сложила бумаги, спрятала в старую книгу Чехова на полке, палата номер 6. Символично.
продолжение следует