320 тысяч ровно, прошептала Вера Григорьевна, водя красным стержнем по полям тетради Коли Зверева, который в очередной раз перепутался.
Класс давно опустел. За окном октябрьский сумрак сгущался над школьным двором, где когда-то она сама прыгала через резиночку и целовалась первый раз с Витькой из 9-го Б. Настольная лампа выхватывала из темноты только письменный стол, исписанные тетради и её руки, худые, в меловой пыли, с обручальным кольцом, которое давно стало свободным на похудевшем пальце.
320 тысяч. Три года по не многу. Каждая сотня — это два часа с тупым Мишей Карповым, который никак не мог запомнить, что Обломов лежал на диване, а не на печи. Каждая тысяча — целая неделя экономия, макароны без масла, чай без сахара, штопка колготок до последней дырки. Вера откинулась на спинку стула, потерла переносицу.
На стене висел портрет Пушкина, молодой, кудрявый, смотрел куда-то поверх её головы в свою бессмертную даль. А рядом глобус, ещё советский, с желтым СССР на пол Евразии. Пахло мелом, старым линолеумом и прошедшими днями. Дашина свадьба будет красивой, думала она, складывая тетради в потертый портфель. Платье куплю настоящее, не с рынка.
И букет такой, чтобы ахнули. Моя девочка заслуживает праздника. Вчера вечером она положила в банку последние пятьсот рублей, мятая купюра от Светки Петровой за занятия с её сыном-двоечником. Вера тогда подержала жестянку в руках, ощущая приятную тяжесть, покрутила синюю крышку с золотым львом. Печенье юбилейное съели еще три года назад, а банка осталась, хранительница надежд.
Она выключила лампу, накинула старое драповое пальто и вышла в коридор, где пахло столовской капустой и детством. Ключи звякнули в замке, и Вера толкнула дверь квартиры на третьем этаже хрущевки, где прожила 23 года замужества. Узкая прихожая, линолеум с протертыми дорожками, зеркало в деревянной раме.
- Я дома! — крикнула она, стаскивая промокшие туфли.
- Заходи, заходи, — донесся из комнаты голос Геннадия, необычно бодрый, почти певучий. Вера прошла на кухню, поставить чайник, и застыла на пороге. На столе, покрытом клеенкой с выцветшими ромашками, стоял целлофановый пакет с золотым тиснением. Она заглянула внутрь, копченая стерлядь, обернутая в вощеную бумагу, бутылка Мартини Астик с блестящей этикеткой, коробка конфет Рафаэла.
- Генка?
Позвала она, чувствуя, как внутри что-то зажимается.
- Ты чего разошёлся?
Он вышел из комнаты, и в неё ударило запахом, тяжёлым, дорогим, совсем не тем одеколоном шипр, которым он обычно пользовался по праздникам. Геннадий выглядел благодушным, аккуратные усы подкручены, рубашка выглажена, на лице сытое довольство.
- Премию дали, — сказал он, проходя мимо неё к холодильнику.
- Завхозом на фабрике за третий квартал. Я решил, надо отметить.
Вера молчала, глядя на пакет. Генка никогда не покупал стерлядь. Даже на Новый год обходились селедкой под шубой и оливье. «Зачем переплачивать?» — говорил он, когда она робко предлагала хоть раз купить что-то особенное.
- Ты не рада?
Он обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего она не успела разглядеть. Раздражение? Насмешка?
- Рада, выдавила она. Конечно, рада. Я сейчас картошку почищу.
- Вот и ладушки.
Геннадий хлопнул её по плечу, как хлопают по крупу лошади.
- А я телевизор посмотрю.
Вера осталась одна на кухне. Достала из ящика картофелину, взяла нож, но руки не слушались.
Что-то скребло внутри, какая-то тревога, неясная и липкая, как паутина в темном углу. Она отложила нож, вытерла руки о фартук и открыла верхний шкафчик, тот, где стояли банки с крупами. За гречкой, рисом и пшеном пряталась синяя жестянка из-под печенья. Вера вытащила её, поставила на стол. Руки почему-то дрожали.
Сняла крышку. Пусто. Пустота смотрела жестяным дном, где остались только крошки от старого печенья и пара выцветших фантиков.
- Нет, — прошептала она.
- Нет, нет, нет.
Опустилась на колени прямо на холодный линолеум, начала лихорадочно вытаскивать банки, с гречкой, с рисом, с солью, с сахаром. Высыпала их на пол, шаря руками по стенкам шкафа.
Пусто везде. Совершенно пусто. 320 тысяч. Три года жизни. Каждая копейка с потом и кровью. Дашино платья, букет, ресторан, будущее. В глазах потемнело. Вера схватилась за край стола, пытаясь отдышаться. Гречневая крупа рассыпалась по полу, хрустела под коленями. Рис скатывался под плинтус.
Соль белела на темном линолеуме, как снег на могиле.
- Ниночка, - мягкий голос над ухом, заставил её вздрогнуть.
- Опять?
Геннадий стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Руки в карманах, на лице терпеливая снисходительность, как у отца, застигшего малолетнего ребёнка за очередной шалостью.
- Генка, деньги.
Вера попыталась встать, но ноги подкашивались.
- Где деньги? Триста двадцать тысяч, я их.
- Ниночка, милая, - он присел рядом с ней на корточке, погладил по плечу. - Мы же с тобой в среду ездили в Золотой Колос. Помнишь? Ты сама отдала деньги администратору за банкет.
- Какой банкет?
Вера уставилась на него.
- Я в среду на педсовете была до семи.
- До семи.
Геннадий покачал головой, и в его глазах мелькнуло сочувствие.
- Нина, педсовет был во вторник. В среду ты пришла домой в пять, сказала, устала, хочу в ресторан сходить, как люди. Мы поехали, ты выпила вина, расслабилась. Заказала банкет на Дашину свадьбу, внесла предоплату. Всю сумму. Администратору отдала, молодому такому, с бабочкой.
Вера смотрела на него, и внутри всё холодело. Педсовет был в среду. Она помнила, как директор Марья Петровна говорила про новые стандарты образования, как Светка Петрова дремала над протоколом.
- Это было в среду. Точно в среду. Я не была ни в каком ресторане, — прошептала она.
Геннадий вздохнул, поднялся.
- Погоди, я тебе сейчас покажу.
Он вышел в комнату и вернулся через минуту, держа в руках гладильную доску. Поставил её перед Верой. На доске лежала её блузка, та самая, в которой она ходила на работу в среду. А на блузке стоял утюг, ещё теплый, от подошвы шёл легкий дымок. Ты его оставила включённым, сказал Геннадий тихо. Я пришёл домой, дымит.
Ещё немного, и пожар был бы. Вера смотрела на утюг. Она его выключала. Точно выключала. Всегда проверяла по два раза.
- А дверь? — продолжал Геннадий. Дверь была приоткрыта. Ключи в замке болтались.
- Вера, милая, ты замоталась. Понимаешь? Тебе нужно отдохнуть, полечиться может.
- Я не оставляла дверь открытой.
Она поднялась с пола, держась за стол.
- И утюг я выключила. И в ресторане не была. Генка, деньги. Где деньги?
Он смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно покачал головой.
- Ниночка, я завтра позвоню доктору Семёновичу. Он хороший невролог. Проверит тебя, назначит витаминки какие-нибудь. Ладно?
- Мне не нужен никакой доктор.
Вера почувствовала, как внутри закипает что-то горячее, отчаянное.
- Мне нужны мои деньги. Три года я их копила, три года.
- На банкет, Дашин, — сказал Геннадий твердо. - Ты их потратила на банкет. В среду. В ресторане "Золотой колос". Ты просто забыла, Нина. Устала, перенапряглась. Бывает.
Он говорил так уверенно, так спокойно, что у Веры земля поплыла под ногами. Может и правда? Может она забыла? Но как можно забыть 320 тысяч? Как можно забыть три года экономии? В прихожей звякнули ключи. Дверь открылась, и в квартиру ворвался свежий ветер, запах октябрьской улицы и молодой голос.
- Привет, я дома.
- Даша.
Вера обернулась, и у неё затеплилась надежда. Дочь поймёт, дочь поддержит, дочь скажет отцу, что он врёт. Девушка появилась на пороге кухни и застыла, глядя на мать, стоящую на коленях среди рассыпанной крупы, с растрепанными волосами и безумными глазами.
- Опять, мам?
В голосе Даши не было сочувствия. Только усталое, выжженное раздражение. Папа мне звонил, предупредил.
- Дашенька.
Вера потянулась к дочери, но та сделала шаг назад.
- Послушай, я не…
- Ты совсем замоталась.
Даша сняла лёгкую куртку, повесила на крючок. Не смотрела матери в глаза.
- Тебе надо отдохнуть. Полечиться. Меня стыдно перед Лёшей и его мамой, понимаешь? Что я им скажу? Что моя мать…
Она не договорила, но Вера услышала недосказанное «сходят с ума».
- Я не сумасшедшая, — прошептала она, но голос прозвучал жалко, неуверенно.
- Я помню все. В среду был педсовет. Марья Петровна говорила про стандарты. Светка дремала. Я не была ни в каком ресторане.
- Хватит, мам!
Даша прошла мимо неё к холодильнику, достала воду.
- Папа прав. Тебе нужна помощь.
Вера смотрела на дочь, на её светлые волосы, нежные черты лица, похожие на её собственные когда-то давно. Смотрела и не узнавала. Где та девочка, которая прибегала из садика и кричала
- Мамочка, я тебя так сильно люблю! Где та Дашенька, которая в десять лет сказала, когда вырасту, куплю тебе дом у моря.
- Дочка, - Вера протянула руку, но Даша отстранилась, будто мать прокаженная.
- Не надо, мам. Я устала. У меня завтра смена с 6 утра.
Девушка вышла из кухни. Послышались её шаги в комнате, скрип дивана, щелчок выключателя. Геннадий присел на край табуретки, достал из пачки сигарету.
Закурил, не спрашивая разрешения. Она давно запретила ему курить в квартире, но сейчас это казалось таким незначительным.
- Я знаю хорошую клинику, — сказал он, выпуская дым в форточку.
- Частную. Там тихо, спокойно. Полежишь недельки две, подлечишь нервы. Вернёшься, как новенькая.
Вера молча опустилась на пол. Гречневая крупа больно впивалась в колени, но это была какая-то понятная, реальная боль, не то что та, что разрывала грудь изнутри.
- Убери это!
Геннадий кивнул на рассыпанные продукты.
- И ложись спать. Завтра поговорим.
Он вышел, и Вера осталась одна. Механически начала собирать крупу, горстями засыпая обратно в банке. Рис к рису, гречку к гречке. Соль к соли. Синяя жестянка с золотым львом лежала на столе, пустая и бесполезная.
Вера взяла её, покрутила в руках. Потом швырнула в угол. Банка с грохотом покатилась под батарею.
продолжение