первая часть
Ночь была долгой. Вера лежала на спине, глядя в потолок, где тусклый свет фонаря из окна рисовал причудливые тени.
Рядом размеренно, похрапывая на вдохе, спал Гена.
Он всегда засыпал легко, как человек с чистой совестью.
Схожу с ума, — думала Вера, перебирая в голове события среды. — Правда теряю память. Педсовет... Марья Петровна в сиреневой кофте... Светка Петрова с протоколом... Коля Зверев принёс исправленную работу прямо на совещание — я его похвалила.
После педсовета она зашла в магазин, купила хлеб и молоко. Потом — домой. Села проверять тетради. Поужинала. Легла спать.
Никакого ресторана. Никакого администратора с бабочкой. Никакого вина.
Но Геннадий так уверен.
Даша ему верит.
Утюг действительно был включён — она видела дымок.
Дверь... дверь она не помнила. Может, действительно забыла закрыть?
Нет. Что-то внутри, глубоко-глубоко, где живёт самая суть человека, сопротивлялось.
Нет, не может быть. Я не забывала. Я не теряю рассудок. Я помню всё.
Но если она помнит всё — то где деньги?
Вера повернулась на бок, прижала ладони к груди. Сердце билось часто, неровно, будто пыталось выбраться наружу и убежать от этого кошмара.
А может, он прав? — вдруг мелькнула предательская мысль. — Может, я действительно схожу с ума?.. Столько лет вместе... Неужели он способен на такое?
Но тут же вспомнила: дорогой одеколон, стерлядь, его довольное лицо.
И эта уверенность, с которой он врал — не моргнув глазом.
Где-то за стеной заплакал ребёнок — соседский Ванечка, ему три месяца. Молодая мать запела колыбельную тихо, нежно: «Спи, моя радость, усни...»
Вера закрыла глаза. И впервые за много лет тихо заплакала — без всхлипов, без звука. Слёзы просто текли по вискам, мокрыми дорожками стекали на подушку.
Господи! — молилась она беззвучно. — Если я правда схожу с ума — забери меня! Но не дай мне навредить Дашеньке. Не дай...
Геннадий всхрапнул, перевернулся на другой бок. Его рука тяжело легла на её талию — не объятие, а просто привычка, бессознательный жест спящего тела.
Вера не шевелилась. Лежала, как мёртвая.
И думала о синей жестяной банке с золотым львом, которая лежит под батареей — пустая и никому больше не нужная.
Как она сама. Три часа ночи показывали электронные цифры на будильнике. Вера лежала с открытыми глазами, считая удары собственного сердца. 123, 124, 125. Когда-то она читала, что человек сходит с ума не сразу, сначала начинает считать то, что не поддается счету.
Она встала, босиком прошла в ванную. Холодный кафель обжёг ступни приятной болью, значит она жива, значит это не сон. Щелкнула выключателем. Неоновая лампа моргнула, осветила маленькое помещение. Ржавое пятно на раковине, которое Генка обещал вывести уже лет пять, трещина на зеркале, идущая от верхнего угла к середине, будто молния, застыла в стекле.
Вера посмотрела на свое отражение и на секунду не узнала женщину, смотревшую на неё из треснутого зеркала. Волосы растрепались, седина проступила ярче, чем днём. Под глазами синие тени, словно кто-то поставил два синяка. Губы бескровные, в уголках мелкие трещинки. Когда я стала такой? И вдруг, словно кто-то включил старое кино в голове, всплыл другой образ.
Совсем другая Вера. Лето 1987. ДК «Металлург», вечер выпускников. Она в белом платье, которое шила мама, из купонной ткани, волосы завиты, губы накрашены бледной помадой. Духота, запах дешевого одеколона и сигарет, электроклуб гремит из колонок. Геннадий подошёл к ней у буфета, где она покупала лимонад.
Высокий, с аккуратными усами, в черной рубашке и узких джинсах. Улыбнулся, открыто, по-мальчишески.
- Потанцуем?
Она кивнула, не в силах вымолвить слово. У неё дрожали колени. Он обнял её за талию, и она почувствовала запах его одеколона, терпкий, мужской. Они танцевали под медленную песню, и он прижимал её к себе крепко, уверенно.
- Ты знаешь, — прошептал он ей на ухо, и от его дыхания по спине побежали мурашки, - я устал от этих девчонок, которые только красоваться умеют. Мне нужна настоящая. Серьёзная. С тобой я построю настоящую семью.
Вера тогда поверила. Так хотелось верить. Треснутое зеркало вернуло её в настоящее.
Вера провела рукой по лицу, будто стирая видение. Где та девчонка в белом платье? Где обещанная семья? Она открыла кран, плеснула в лицо ледяной водой. Капли стекали по щекам, смешиваясь с непролитыми слезами. «Хватит», сказала она своему отражению. «Хватит плакать». Вернувшись в спальню, она машинально взглянула на корзину для белья в углу.
Генкина рубашка, та самая вчерашняя, валялась поверх ее застиранного халата. Белая, накрахмаленная, с запонками. Вера подняла рубашку. Воротник пах, тем самым незнакомым одеколоном, тяжелым, дорогим, с чем-то ещё. Она принюхалась. Духи. Женские. Сладкие до приторности, с нотками ванили и чего-то цветочного.
Пальцы нащупали в нагрудном кармане что-то жесткое, шуршащее. Вера вытащила сложенный вдвое чек и развернула его под слабым светом ночника. Ювелирный салон, Золотой стандарт. Дата — 27 октября 2010 года, 18.45. Товар — колье «Золотая лилия», 585, Проба, Феониты.
Сумма — 318 400 рублей. Оплата — наличными. 18.45. Вчера. Когда он позвонил ей и сказал, что задерживается на работе, что завхозу нужно помочь с инвентаризацией. 318 тысяч 400 рублей. Почти 320. Копейка в копейку с её накоплениями. С теми деньгами, которые он уверял, что она сама потратила в несуществующем ресторане.
Вера села на край кровати. В груди разливался холод, не горячая боль предательства, а ледяная ясность понимания. Деньги не исчезли в провале её памяти. Деньги не ушли на банкет. Деньги висят на шее у другой женщины в виде золотого колье. Геннадий всхрапнул, повернулся на бок. Во сне он выглядел беззащитным, рот приоткрыт, усы смешно топорщатся.
Вера смотрела на него и не чувствовала ничего. Пустота, где когда-то было что-то похожее на любовь. Она сложила чек, спрятала в карман халата и легла обратно, не закрывая глаз до самого рассвета. Утро началось с грохота. Вера стояла у плиты, помешивая кашу, когда входная дверь распахнулась и в квартиру ворвалась Людмила.
- А-а, Верка!
Она влетела в кухню, как яркая хищная птица.
- Ты чего не открываешь? Я же звонила!
Людмила была в леопардовом халате, из-под которого виднелось красное белье. Волосы, крашенные в медовый блонд, взбиты в начёс. Лицо намазано толстым слоем тонального крема, губы ярко-малиновые. На шее болтались три золотые цепи разной толщины, на запястьях звенели браслеты.
И запах! Тот самый, приторно-сладкий, удушливый. Вера узнала его мгновенно. Этот запах был на воротнике Генкиной рубашки.
- Люда.
Вера отложила ложку,
- Я не слышала звонка.
- Ну ты даешь!
Людмила прошлёпала в леопардовых тапках к столу, плюхнулась на стул.
- Кофе будет? А то я с утра, как мёртвая.
Не дожидаясь ответа, она оглядела кухню критическим взглядом.
- Верунь, ты вообще тут убираешься?
Ногтем с наращённым ярко-красным покрытием провела по подоконнику.
- Пыль, картошку сажать можно. Холодильник-то хоть заполнен?
Не дожидаясь ответа, она распахнула холодильник, заглянула внутрь и скривилась.
- Огурец, кефир и масло. Серьезно? Верка, чем ты мужика кормишь? Геннадий мужчина видный, ему питание нужно. Мясо, рыба, а ты его на кефире держишь, как больного. Хоть бы курицу купила, сейчас 220 за кило, не золото же.
- У нас денег не так много, как у вас с Глебом, — ровно сказала Вера.
- А, ну да, — Людмила махнула рукой, цепи звякнули.
Голос стал чуть тише, в нём мелькнуло что-то похожее на страх.
- Забыла, что ты на учительскую зарплату живешь. Слушай, если совсем туго, скажи. Борис мне никогда не отказывает, вот вчера опять вон золотишко подарил.
Она потрясла браслетами, но руки дрогнули.
- Выделю тебе на продукты. Не чужие же.
Борис? Подумала Вера.
Глеб Людмилин, муж вообще-то Глеб, а не Борис. Но промолчала.
- Кстати.
Людмила вскочила, заплясала на месте.
- Я тебе платье покажу. Ты упадёшь.
Она выбежала в прихожую и вернулась с большим чехлом. Расстегнула молнию, и на кухню пролился поток белого шелка. Платье было ослепительным. Длинное, пышное, с корсетом, расшитым жемчугом.
Глубокое декольте, открывающее почти всю грудь. Рукава из кружева, юбка со шлейфом. И фата, длинная, усыпанная стразами, сверкающая, как звездное небо.
- Ну как?
Людмила прижала платье к себе, повернулась перед зеркалом.
- Красотища? Индивидуальный пошив ткани из Италии. 48 тысяч отдала, но оно того стоит.
Вера смотрела на платье и не верила своим глазам.
- Люда, это твой наряд на свадьбу Даши и Лёши?
- Ну да.
Людмила расправила юбку, любуясь складками.
- Я же мать жениха. Должна выглядеть достойно.
- Но оно белое, — осторожно сказала Вера.
- Белое платье для невесты.
- О господи, Верунь, не будь провинциальной занудой.
Людмила фыркнула, поправляя фату.
- Времена изменились. Сейчас так модно. Я — лицо торжества, понимаешь? Все фотографы будут на меня смотреть. А Дашка молодая, ей и в простом мило.
Она повернулась к зеркалу, втянула живот, выпятила грудь.
- Декольте, правда, смело. Но у меня есть что показать. Геннадий вчера сказал, что я в этом платье королева. Он в этом разбирается, у него вкус.
- Геннадий вчера сказал.
Вера сжала кружку с кофе так, что костяшки пальцев побелели.
- Когда ты виделась с Геннадием вчера? А.
Людмила обернулась, глаза бегали.
- Ну, он заезжал. По пути с работы. Спросить, как дела с банкетом. Заботливый у тебя муж, Верка. Не все такие.
В этот момент зазвонил телефон Людмилы. Громкая вульгарная мелодия, какой-то шансон. Людмила выругалась.
- Банк опять. Достали, честное слово. Пойду в ванную, тут связь плохая.
Она выскочила из кухни, оставив сумку на столе. Огромную лакированную сумку красного цвета, набитую до отказа. Вера подождала, пока закроется дверь ванной.
Потом быстро, почти не дыша, заглянула в сумку. Косметичка, кошелек, пачка сигарет, жвачки, блокнот. И край какого-то документа, торчащий из внутреннего кармана. Пальцы дрожали, когда Вера вытащила бумагу. ПАО «Народный кредит». Уведомление о задолженности. Людмила Аркадьевна Соколова. Сумма к погашению — 1 240 000 рублей.
Просрочка — три месяца. Последнее предупреждение перед судебным взысканием. Срок погашения — 31 октября 2010 года. 31 октября. Через три дня. Сразу после Дашиной свадьбы. Вера стояла, держа документ, и в голове с почти физическим щелчком складывалась картинка, как пазл. Людмила в долгах.
Огромных долгах. Ей нужны деньги, срочно, много. Свадьба Даши — это возможность. Геннадий подарит молодым крупную сумму. Якобы их общие с Верой накопления. Людмила заберет у сына под предлогом вложить в бизнес, проценты хорошие. Лёша доверчивый, отдаст. А Вера будет лежать в психушке, накачанная таблетками, не в силах ничего сказать, ничего доказать.
Может быть потом продадут и Дашину квартиру. Скажут, что молодым лучше на окраине, поменьше, подешевле. Разницу подделят. План безупречный. Дьявольски простой. И она, Вера, была в нём главным препятствием. Препятствием, которое нужно убрать.
продолжение