Не родись красивой 71
—А ну, ребята, резко сказала тётя Маша, идите на своё место и работайте. Без вас тут разберутся.
Она махнула рукой, не терпя возражений.
Васька сделал шаг к двери, потом остановился, обернулся. На лице его мелькнула кривая, неуклюжая усмешка. Он вдруг присел, неловко, с нарочитой важностью, словно изображая поклон.
— Честь имею, ваше благородие, — пробормотал он с плохо скрытым сарказмом.
И, не оглядываясь больше, ушёл в цех.
Ольга осталась сидеть на стуле, бледная, оглушённая, с ощущением, что прошлое, от которого она так отчаянно бежала, настигло её — и теперь уже не отпустит.
— Кузьма Кузьмич, ткань мы у вас приняли, — строго сказала тётя Маша, словно надевая на себя привычную начальственную сухость. — А дальше мне работать надо.
Эти слова были произнесены так, что сразу стало ясно: разговор окончен, продолжения здесь не будет. Ни расспросов, ни выяснений. По крайней мере — не сейчас.
Ольга попыталась встать, но ноги её не слушались. Она сидела, сжав руки, будто боялась, что если встанет, то упадёт. Кузьма Кузьмич посмотрел на неё, помедлил, вздохнул.
— Ну что, Ольга… — сказал он неуверенно, словно пробуя имя на вкус. — Пошли.
Он и сам не знал, что делать дальше и как себя вести. Ситуация была настолько внезапной, нелепой и опасной, что выбила его из колеи. А выбить из колеи Кузьму Кузьмича было делом непростым. Он был человеком строгим, уверенным, преданным делу молодой страны. А тут — живой человек, прошлое, которое вдруг вынырнуло наружу, и неизвестность, от которой веяло бедой.
Они вышли на крыльцо.
Ольга судорожно вдохнула морозный воздух.
— Иди в машину, — коротко велел Кузьма Кузьмич.
Ольга сделала шаг — и снова остановилась. Она ухватилась за дверной косяк, словно за спасение, и жадно хватала воздух ртом. Лицо её было серым, губы побелели. Было видно: ей плохо, по-настоящему плохо.
Кузьма Кузьмич подошёл ближе, неуклюже, будто боялся прикоснуться лишний раз. Он почти силой довёл её до машины, помог забраться в кабину.
— Погляди за ней, — сказал он водителю негромко, но твёрдо. — Чтоб никуда не ушла.
Тот кивнул, бросив на Ольгу короткий, внимательный взгляд.
Кузьма Кузьмич ещё секунду постоял рядом, словно хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Потом резко развернулся и пошёл обратно.
А Ольга осталась сидеть в кабине, прижавшись спиной к холодной стенке, с ощущением, что земля под ногами окончательно ушла — и впереди только неизвестность.
Кузьма Кузьмич вернулся на фабрику, попросил вновь позвать завхоза.
Завхоз появилась быстро, словно ждала этого зова. По её лицу было видно: она уже всё прокрутила в голове и не раз.
— Что делать будем? — Кузьма Кузьмич посмотрел на неё тревожно, без привычной уверенности.
— Не знаю, — ответила она. — А вы девку-то саму не спрашивали?
— Не спрашивал, — вздохнул он. — Да и что спрашивать… Ребята-то ваши не врут. Видно ведь.
Он помолчал, потом добавил:
— Только сознаваться она не станет. И я бы на её месте не стал.
— Может, и не сознается, — согласилась тётя Маша. — Только делать-то что?
Она прищурилась.
— А девка-то какая? Проходимка?
— Да нет… — Кузьма Кузьмич покачал головой. — Хорошая она. Работящая. Тихая. Я всё думал — откуда она так счёт знает, бумаги ведёт без единой ошибки. Говорила, что в школу ходила. Так ведь все в школу ходили, а писать так не умеют.
Тётя Маша тяжело вздохнула.
— Придётся доложить, кому следует, — сказала она тихо, почти шёпотом, словно боялась, что стены услышат. — Если потом всё всплывёт, нас за молчание по головке не погладят.
— Это точно, — Кузьма Кузьмич почесал затылок. — Если бы Васька язык придержал…
— Васька молчать не будет, — отрезала тётя Маша. — Он уже всему цеху растрезвонил, что бывшая барыня у вас на фабрике работает. Может, и без злобы, без задней мысли… только народ уже знает. А раз знают, то шило не утаишь.
Кузьма Кузьмич тяжело сел на лавку, опёрся локтями о колени.
— Это верно… — проговорил он глухо. — Куда ж мне её теперь?
Тётя Маша посмотрела на него долго, испытующе, будто проверяя, готов ли он услышать ответ.
— Вези её, Кузьмич, сразу куда следует, — сказала она . — А там пусть разбираются.
И, помолчав, добавила уже жёстче:
— Время сейчас такое. Тяжёлое. Если не мы врагов — так они нас.
Эти слова повисли между ними тяжёлым, неподъёмным грузом.
Кузьма Кузьмич молча кивнул. Он понимал: выбора у него нет.
И где-то в глубине души ему было стыдно — за себя, за время, за то, что хорошую, тихую девку теперь придётся отдать в жернова, которые перемалывали и не таких.
Кузьма Кузьмич подошёл к машине решительно, будто принял решение, от которого теперь нельзя было отступить. Постучал по дверце кабины и коротко бросил водителю:
— Вылазь.
Никита удивлённо посмотрел на него, но спорить не стал. Вылез, оглянулся на Ольгу — взгляд был любопытный, настороженный.
— Ты это… — сказал Кузьма Кузьмич, понизив голос. — Давай-ка знаешь что. Езжай прямиком в милицию.
— В милицию? — водитель даже присвистнул. — А это зачем?
— Ничего не спрашивай, — жёстко отрезал Кузьма Кузьмич. — Так надо.
В этих словах было столько тяжести и окончательности, что вопросы отпали сами собой. Водитель молча кивнул и отошёл в сторону.
Кузьма Кузьмич сам забрался в кабину. Сел рядом с Ольгой, потеснив её. В тесном пространстве стало особенно душно. Он чувствовал, как она дрожит всем телом.
— Извини, но по другому я не могу, — он не глядел на неё. — Доедем… там разберутся.
Эти слова не были утешением. Скорее — попыткой заглушить собственную тревогу.
Ольга молчала. Она сидела, прижав руки к коленям, и смотрела прямо перед собой. Лицо её было застывшим, словно вырезанным из воска. Всё, что могло случиться, уже случилось — это она понимала ясно. И от этого странным образом стало тише внутри: страх уступил место тяжёлому, глухому ожиданию.
Машина дёрнулась, тронулась с места.
Колёса заскрипели по подмёрзшей дороге, фабричный двор медленно поплыл назад. За окнами мелькали заборы, сугробы, редкие прохожие. Город жил своей жизнью — равнодушной, шумной, чужой.
Ольга смотрела на эту жизнь и думала, что совсем скоро окажется по другую её сторону.
Машина подъехала к зданию милиции и встала, тяжело вздохнув мотором.
За всю дорогу никто так и не проронил ни слова. Тишина в кабине была плотной, словно каждое слово могло что-то изменить — и потому лучше было молчать.
Дядька Никита держал руки на руле и смотрел прямо перед собой. Кузьма Кузьмич тоже о чем то задумался, но потом мотнул головой: он был уверен, что поступает правильно. Так требовало время, порядок, сама логика выживания. Он знал, что эта девчонка принесёт ему немало хлопот: начнутся расспросы, подозрения, вопросы — почему сразу не заметил, как допустил, как проглядел врага. Он ясно видел эти будущие разговоры, холодные взгляды, недоверие.
И всё же, глядя на Ольгу, он не испытывал раздражения.
Где-то глубоко в душе шевельнулась жалость. Не показная, не громкая, а тихая, стыдливая. Девушка сидела рядом — худая, побледневшая, с потухшим взглядом, и совсем не походила на того страшного «врага», о котором говорили в газетах и на собраниях. И Кузьма Кузьмич всё ещё надеялся, глупо, по-человечески надеялся,, что в милиции разберутся, поймут, отделят правду от злобы.
Он открыл дверь, спрыгнул на землю, и холод сразу обдал лицо.
— Выходи, — сказал он Ольге негромко.
Она не сразу отреагировала. Сидела, словно не слыша. Потом медленно, механически, как человек, находящийся где-то далеко от собственного тела, начала шевелиться. Ноги не держали, колени подгибались, но она всё же спустилась на землю.
Ольга находилась в странной прострации. Она продолжала дрожать — не от холода, а от внутреннего напряжения, которое не отпускало ни на секунду. Она делала всё, что ей говорили, не задавая вопросов, не сопротивляясь, словно силы на это уже закончились.
Подойдя к дверям, она вдруг остановилась.
Повернулась к Кузьме Кузьмичу. Подняла глаза. В них не было ни упрёка, ни злости — только просьба, почти детская, последняя.
— Кузьма Кузьмич… — тихо сказала она. — Пожалуйста… скажите Анфисе, что я здесь. Пусть она знает.
Он смотрел на неё несколько секунд. Видел, как дрожат её губы, как она изо всех сил держится, чтобы не расплакаться. И в этот миг он понял: для неё это важно не меньше, чем всё остальное. Чтобы хоть кто-то знал. Чтобы хоть для кого-то она не исчезла бесследно.
Кузьма Кузьмич кивнул.
— Скажу, — ответил он просто.
Он открыл перед ней дверь.
Ольга шагнула внутрь — и дверь за ней закрылась, отрезая её от прежней жизни, от улицы, от света, от последней человеческой надежды.
Для Ольги всё происходящее стало похоже на дурной, нескончаемый сон.
Строгое лицо следователя — словно высеченное из камня. Плотно сжатые губы, холодный взгляд, в котором не было ни любопытства, ни злобы — только усталое равнодушие человека, давно привыкшего к таким, как она. Короткие вопросы, на которые она отвечала не сразу, словно слова доходили с опозданием. Потом — милиционеры, коридор, лестница вниз, сырой запах подвала. Камера.
Дверь захлопнулась с глухим звуком, от которого внутри всё оборвалось.