Раннее утро в Паннонии. Туман стелется над лагерными палатками, а в воздухе уже пахнет железом и потом — предвестниками нового дня муштры. Центурион Луцилий выходит из своего шатра, привычно перехватывая тяжёлую лозу — vitis, символ власти и карающей длани дисциплины. На его лице — ни тени улыбки. Для солдат он давно не человек, а приговор: «Луцилий? Это тот, кто ломает палки о спины».
Его прозвище — «Cedo Alteram» («Давай другую») — родилось не из злого остроумия, а из ужаса. Однажды, в порыве ярости, он сломал лозу о спину провинившегося легионера. Не замедлив шага, обернулся к ординарцу и рявкнул:
— Дай другую!
И когда вторая треснула — потребовал третью.
Слух разнёсся по лагерю, облекаясь в мрачный юмор: «У Луцилия палки кончаются быстрее, чем терпение». Но за насмешкой пряталась ненависть — тихая, как змея под камнями.
В 14 году н. э. терпение лопнуло. Солдаты, измученные бесконечными наказаниями, невыполнимыми требованиями и слухами о невыплаченном жаловании, взялись за оружие. Бунт вспыхнул внезапно — как искра на сухом хворосте.
Луцилий стоял на плацу, когда увидел: не строй, а волну разъярённых лиц. Он попытался крикнуть приказ, но первый камень ударил в щит, второй — в шлем. Он понял: это не мятеж, а суд.
— «Давай другую!» — донеслось из толпы, и в голосе звучала не шутка, а жажда мести.
Его били не мечами — палками. Тем самым vitis, которые он когда‑то ломал о чужие спины. Палки ломались — их заменяли новыми. Круг замкнулся.
Перед смертью он увидел то, чего не замечал годами: не «недисциплинированное стадо», а людей. Усталых, голодных, обманутых. Возможно, в последний миг он понял: дисциплина без справедливости — лишь форма насилия. А насилие всегда возвращается.
Тело Луцилия оставили на плацу — как предупреждение и как памятник хрупкости власти, опирающейся на страх.
Тацит кратко зафиксировал: «…убили центуриона Луцилия, которого солдатское острословие отметило прозвищем „Давай другую“».
Но за этой строкой — история о том, как система, превращающая человека в инструмент наказания, рано или поздно пожирает и самого инструмента. Луцилий стал жертвой не только бунта — он пал от руки той самой дисциплины, которую воплощал. Его прозвище, рождённое в насмешку, превратилось в эпитафию: «Cedo Alteram».
«Дай другую». Теперь уже — для него.