Утро после бури не принесло свежести. Стамбул накрыло серым, ватным туманом, который глушил звуки и размывал очертания, превращая город в акварельный набросок сумасшедшего художника.
В яле Зиягилей царила неестественная, стерильная чистота. Следы ночного хаоса — грязь с ботинок полицейских, пепел из камина, осколки вазы — исчезли, словно их стерли огромным ластиком. Слуги двигались бесшумно, как тени, боясь даже звоном ложечки о блюдце нарушить этот хрупкий, натянутый до предела вакуум.
Бихтер стояла у окна в малой гостиной. На ней было платье цвета застывшего асфальта — глухое, строгое, без единого украшения. Она чувствовала себя не хозяйкой этого дома, а декорацией, которую забыли убрать со сцены после провальной премьеры.
В кармане жакета вибрировал телефон. Это был уже пятый звонок от матери. Фирдевс требовала отчета, требовала стратегии, требовала гарантий, что её не вышвырнут на улицу. Бихтер сбросила вызов. Ей нечего было сказать женщине, которая превратила её жизнь в разменную монету.
В дверях появилась Мадемуазель Дениз.
Гувернантка выглядела так, словно не спала неделю, но её униформа была безупречна, а спина — прямой, как у солдата на параде. Она несла серебряный поднос с кофе и стаканом воды.
– Они подъезжают к воротам, мадам, – голос француженки был лишен эмоций. Это была констатация факта, равная объявлению смертного приговора.
Бихтер медленно повернулась.
– Вы довольны, Мадемуазель? – тихо спросила она. – Ваш план сработал идеально. Аднан на свободе. Вы спасли своего господина.
Дениз аккуратно поставила поднос на столик. Звук соприкосновения серебра с мрамором прозвучал в тишине как выстрел.
– Я спасла честь этой семьи, – ответила она, не поднимая глаз. – Инжи-ханым доверила мне правду не для того, чтобы я использовала её для шантажа, как это делали вы и ваша мать. Я ждала момента, когда эта правда станет щитом, а не мечом.
– Вы отправили ему всё, – Бихтер сделала шаг к ней. – Не только дневники Инжи. Вы отправили ему фотографии. Мои и Бехлюля. Вы вложили ему в руки оружие против нас.
Мадемуазель наконец посмотрела на неё. За толстыми линзами очков в её глазах плескалось холодное, спокойное презрение.
– Месье Аднан имеет право знать, кто сидит за его столом. Вы думали, что сможете построить своё счастье на руинах его жизни? Вы ошиблись. Теперь он вернется. И он будет решать, кому жить в этом доме, а кому — существовать.
Она развернулась и вышла, оставив после себя легкий запах лаванды и ощущение неотвратимости конца.
Звук мотора во дворе заставил всех обитателей ялы замереть.
Нихаль спустилась в холл первой. Она была бледна, под глазами залегли темные тени, но в её движениях появилась новая, пугающая резкость. На безымянном пальце её левой руки сверкало кольцо — старое, фамильное, которое она сама достала из шкатулки матери час назад и заставила Бехлюля надеть ей на палец.
Это был символ не любви, а контракта.
Бехлюль стоял у подножия лестницы. Он выглядел как человек, переживший кораблекрушение, но выброшенный не на спасительный берег, а на необитаемый скалистый остров. Его плечи поникли, взгляд был потухшим. Он не смотрел ни на Нихаль, ни на спускающуюся следом Бихтер.
Двери распахнулись.
В холл вошел Аднан Зиягиль.
Он не выглядел как человек, проведший ночь в камере предварительного заключения по обвинению в убийстве. Он был чисто выбрит, его костюм сидел идеально, а в руках он держал привычную трость с серебряным набалдашником.
Только глаза изменились.
Раньше в них была теплота, наивная вера в людей и спокойная мудрость. Теперь там была выжженная пустыня. Это были глаза человека, который умер и воскрес, но оставил душу по ту сторону Стикса.
Тишина в холле стала плотной, осязаемой.
– Папа! – Нихаль нарушила молчание первой, но не бросилась ему на шею, как раньше. Она осталась стоять, сжимая руки в кулаки.
Аднан медленно обвел взглядом присутствующих. Его взор скользнул по Бехлюлю, задержался на секунду на его опущенной голове, перешел на Нихаль, и, наконец, остановился на Бихтер.
Бихтер выдержала этот взгляд. Она знала: если она отведет глаза сейчас, он сломает её.
Аднан улыбнулся.
Это была не улыбка. Это была трещина на ледяной маске.
– Доброе утро, моя семья, – произнес он. Голос был мягким, бархатистым, тем самым голосом, который Бихтер когда-то принимала за слабость. Теперь в нем слышался лязг затвора.
Он сделал несколько шагов вглубь холла. Хайри поспешил принять у него пальто, руки слуги дрожали.
– Я вернулся, – продолжил Аднан, снимая перчатки. – Правосудие восторжествовало. Оказалось, что правда — это очень удобная вещь. Особенно когда она задокументирована. Не так ли, Мадемуазель?
Дениз, стоявшая в тени коридора, молча склонила голову.
– Папа, нам нужно поговорить, – голос Нихаль дрожал, но она упрямо вздернула подбородок.
– Конечно, милая. Нам всем нужно поговорить. О многом. – Аднан подошел к дочери. Он не обнял её. Он взял её левую руку и поднял к свету, рассматривая кольцо.
Бихтер почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Бехлюль побледнел еще сильнее, став похожим на полотно.
– Я вижу, новости распространяются быстро, – Аднан перевел взгляд на племянника. – Ты сделал предложение моей дочери, Бехлюль? Пока я сидел в тюрьме?
Бехлюль открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип.
– Мы решили пожениться, папа, – твердо сказала Нихаль, заступая дорогу отцу, словно защищая жениха. – Мы любим друг друга. И мы хотим, чтобы свадьба состоялась как можно скорее. Через месяц.
Аднан посмотрел на племянника поверх головы дочери. В этом взгляде было всё: знание о предательстве, отвращение, презрение и… страшное, холодное веселье.
Он знал. Он видел фотографии. Он слышал записи. Он знал, что этот «брак» — фальшивка, построенная на шантаже и отчаянии.
И он принял игру.
– Что ж, – Аднан медленно кивнул. – Это прекрасная новость. В это темное время нашему дому нужен праздник.
Он подошел к Бехлюлю и положил тяжелую руку ему на плечо. Бехлюль вздрогнул, словно от ожога.
– Поздравляю, сынок. Ты наконец-то повзрослел. Ты берешь на себя ответственность за самое дорогое, что у меня есть. Я надеюсь, ты понимаешь вес этой ноши?
Пальцы Аднана сжались на плече племянника. Бехлюль поморщился от боли, но промолчал.
– Я не подведу тебя, дядя, – выдавил он. Это была ложь, и они оба это знали.
– Я уверен, – Аднан отпустил его и повернулся к Бихтер.
Она стояла у перила лестницы, прямая, красивая и мертвая внутри.
– А ты, Бихтер? – спросил он. – Что скажешь ты? Ты рада за нашу дочь?
Он назвал Нихаль «нашей дочерью». Это была изощренная пытка. Напоминание о её роли, о её месте, о ловушке, в которую она сама себя загнала.
– Я счастлива, если счастлива Нихаль, – ответила Бихтер. Её голос был ровным, как поверхность замерзшего озера.
– Прекрасно, – Аднан хлопнул в ладоши, разрывая напряжение. – В таком случае, мы не будем откладывать. Нихаль хочет свадьбу через месяц? Пусть будет через месяц. И я хочу, чтобы организацией занялась ты, Бихтер.
Бихтер почувствовала, как пол уходит из-под ног.
– Я? Но, Аднан, возможно, Фирдевс-ханым или агентство…
– Нет, – он прервал её мягким, но непреклонным жестом. – Ты хозяйка этого дома. Ты обладаешь безупречным вкусом. Кто, как не ты, сможет создать идеальный праздник для двух любящих сердец? Я хочу, чтобы ты выбрала всё: цветы, музыку, платье… Я хочу, чтобы ты вложила в эту свадьбу всю свою душу.
Он подошел к ней вплотную. В его глазах она увидела своё отражение — маленькую, загнанную фигурку.
– Ты ведь сделаешь это ради семьи, дорогая? Ради искупления… прошлых недоразумений?
Это был шах и мат. Он заставлял её своими руками строить эшафот для своей любви. Он хотел видеть, как она выбирает кружева для платья невесты своего любовника. Он хотел, чтобы она улыбалась, пока её сердце будут резать на куски тупым ножом.
– Да, Аднан, – прошептала она. – Я сделаю всё, что ты скажешь.
– Вот и умница.
Аднан поцеловал её в лоб. Его губы были холодными и сухими.
– А теперь, прошу меня извинить. Мне нужно привести себя в порядок. Тюрьма, знаете ли, не лучшее место для джентльмена.
Он начал подниматься по лестнице, размеренно стуча тростью. На середине пролета он остановился и, не оборачиваясь, бросил:
– Бехлюль, зайди ко мне в кабинет через час. Нам нужно обсудить твою новую должность в холдинге. Раз ты становишься моим зятем, тебе придется работать по-настоящему. Игры кончились.
Когда дверь его спальни закрылась, в холле повисла тишина.
Нихаль с торжеством посмотрела на Бихтер.
– Ты слышала папу? – сказала она с ядовитой сладостью. – Ты организуешь свадьбу. И я хочу, чтобы она была грандиозной. Я хочу, чтобы весь Стамбул видел, как мы счастливы.
Она взяла Бехлюля под руку. Тот стоял как манекен, позволяя ей делать с собой что угодно.
– Пойдем, любимый. Нам нужно выбрать кольца. Те, что я нашла, временные. Я хочу настоящие.
Они ушли в сад.
Бихтер осталась одна. Она посмотрела на Мадемуазель Дениз, которая всё это время стояла в тени, наблюдая за сценой.
– Вы знали, что он так сделает? – спросила Бихтер.
– Месье Аднан — мудрый человек, – ответила гувернантка. – Он не казнит сразу. Он дает человеку шанс понять глубину своего падения.
– Это не мудрость, Мадемуазель. Это садизм.
– Возможно. Но вы заслужили каждый грамм этой боли, мадам.
Вечер в яле прошел в атмосфере сюрреалистического кошмара. Ужин подали в парадной столовой. Аднан сидел во главе стола, Бехлюль и Нихаль по правую руку, Бихтер по левую.
Аднан был весел. Он шутил, разливал вино, рассказывал истории. Он вел себя так, словно ничего не произошло. Словно не было ареста, не было измены, не было грязи, в которую они все окунулись.
Это было страшнее любых криков.
Бехлюль пил бокал за бокалом, не пьянея. Его глаза были пустыми. Он механически кивал, когда Аднан обращался к нему, и вздрагивал каждый раз, когда Нихаль касалась его руки.
Нихаль сияла лихорадочным, нездоровым блеском. Она громко смеялась, слишком часто целовала Бехлюля в щеку, демонстративно обсуждая список гостей.
– Я хочу пригласить тысячу человек! – заявила она. – Папа, мы можем устроить приём в саду?
– Всё, что пожелаешь, принцесса, – улыбнулся Аднан. – Бихтер позаботится об этом. Правда, дорогая?
Бихтер сжала ножку бокала так, что тонкое стекло жалобно хрустнуло.
– Конечно. Сад будет великолепен.
– Кстати, – Аднан отложил салфетку. – Я сегодня пересмотрел некоторые кадровые вопросы. Бехлюль, с завтрашнего дня ты переезжаешь в мой старый кабинет. Тот, что рядом с моим. Я хочу, чтобы ты был под моим присмотром.
Бехлюль поднял голову.
– Дядя, но я думал…
– Не нужно думать, сынок. Нужно делать. И еще. Я аннулировал твои личные карты. Теперь все расходы будут идти через семейный счет, который контролирую я. Ты ведь не против? Семейному человеку нужна финансовая дисциплина.
Бихтер увидела, как в глазах Бехлюля вспыхнула паника. Аднан не просто женил его. Он кастрировал его. Он лишил его свободы, денег, воли. Он посадил его на цепь, конец которой был в руках у Нихаль.
После ужина Бихтер вышла на террасу. Ей нужен был воздух. Этот дом душил её, стены сдвигались, превращаясь в пресс.
Босфор был черным и спокойным.
– Ты довольна?
Она не услышала, как подошел Бехлюль. Он стоял в тени, с сигаретой в дрожащих пальцах.
– Довольна чем? – спросила она устало.
– Тем, во что мы превратились. Посмотри на нас, Бихтер. Мы трупы. Мы ходим, говорим, едим, но мы мертвы. Аднан убил нас, даже не запачкав руки.
– Ты сам выбрал этот путь, – холодно ответила она. – Ты мог уехать. Ты мог признаться. Но ты выбрал комфорт. Ты выбрал быть «сыном» богатого дяди, даже если для этого нужно спать с нелюбимой женщиной.
– Не смей говорить мне о нелюбви! – он шагнул к ней, схватил за плечи. Его лицо исказилось. – Я люблю тебя! Ты слышишь? Я люблю тебя до безумия, до тошноты! И поэтому я согласился на этот ад! Чтобы ты осталась жива! Чтобы он не уничтожил тебя!
– Он уже уничтожил меня, Бехлюль, – Бихтер смотрела ему в глаза, и в её взгляде была ледяная пустыня. – Он заставил меня готовить твою свадьбу. Ты понимаешь? Я буду выбирать простыни, на которых ты будешь спать с ней. Я буду выбирать цветы, которые ты подаришь ей. Я буду стоять рядом, когда ты скажешь ей «да». И я буду улыбаться.
Она высвободилась из его рук.
– Это моя расплата. А твоя расплата — жить с женщиной, которую ты презираешь, и знать, что я за стеной. Каждую ночь. Каждый день.
– Я не выдержу, – прошептал он.
– Выдержишь. Ты же Хазнедар. Выживание у тебя в крови. Как и предательство.
Она пошла к дверям.
– Бихтер! – окликнул он её.
Она остановилась.
– Если я найду выход… Если я придумаю, как сбежать… Ты пойдешь со мной? Даже если у нас не будет ни гроша?
Бихтер помолчала. Она вспомнила слова матери: «Свобода без денег — это бродяжничество». Она вспомнила холодную камеру участка.
– Нет, Бехлюль, – сказала она, не оборачиваясь. – Я больше не верю в рай в шалаше. Я останусь здесь. И я допью эту чашу до дна.
Она вошла в дом.
На лестнице она встретила Аднана. Он поднимался в спальню.
– Ты долго гуляла, – заметил он. – Не простудись. Нам не нужно, чтобы организатор свадьбы заболел.
– Я здорова, Аднан.
– Рад слышать.
Он подошел к ней вплотную. Его глаза буравили её лицо, ища следы слез, следы слабости. Но Бихтер была безупречна.
– Знаешь, почему я не выгнал вас? – спросил он вдруг.
– Почему?
– Потому что смерть — это слишком легкое наказание. Я хочу, чтобы вы жили. Чтобы вы смотрели друг на друга каждый день и помнили, что вы потеряли. Я хочу, чтобы эта любовь, которой вы так гордились, сгнила у вас внутри и отравила вас.
Он наклонился к её уху.
– Добро пожаловать в ад, моя дорогая жена. Я буду твоим персональным дьяволом.
Аднан выпрямился, поправил манжеты и продолжил свой путь наверх, к своей одинокой, холодной постели, оставив Бихтер стоять в темноте коридора, где зеркала отражали её бесконечное, умноженное на тысячи осколков одиночество.
🤓 Благодарю за ваши ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют продолжать писать и развиваться. Подпишитесь, чтобы не пропустить следующую главу!