— Звери, говорите? Когти, зубы, камеры...
Страшно, не спорю. Когда на тебя несётся медведь или какая-то тварь из оврага — это страшно. Но это понятный страх. Животный. Адреналин бьет, ноги бегут, руки делают. Ты либо выжил, либо нет.
А вот я однажды испугался так, что даже бежать не мог. Ноги ватные, а сердце... сердце не колотится, а наоборот — замирает. Будто его ледяной рукой сжали.
И ведь ничего страшного вроде не было. Никто меня съесть не хотел. Наоборот, обогрели, чаем напоили.
Было это лет десять назад, в конце августа. Я тогда обходил дальний кордон. Погода испортилась мгновенно, я ещё подумал тогда — странно как-то, такого и не припомню, чтоб в этот сезон вот такое. Налетел ветер, небо упало на землю, и ливануло так, что в двух шагах ничего не видно. Не дождь, а ледяная стена. И стемнело мгновенно. Промок я до нитки за пару минут, зуб на зуб не попадает. Думаю про себя: «Не дойду до заимки — до неё ещё километров семь. Надо искать укрытие».
И тут вижу — огонёк впереди мелькнул. Уютный такой, жёлтый. Я удивился. Карты своих обходов, сами знаете, у нас у всех на подкорке зашиты, мне в своём каждое дерево родное. Знаю — нет в том месте жилья. Была деревня Староселье, но она сгорела еще в семидесятых, и уже всё мхом поросло.
Но огонёк горит. И дымок до меня ветром донесло — вкусный, печной. Точно берёзовый.
Ну, думаю, может, туристов каких занесло, или геологи времянку поставили, а я и не в курсе?
Выхожу на поляну, а там дом стоит. Добротный такой пятистенок, крыльцо резное, наличники голубые. И окна светятся призывно. Удивляюсь, но на крыльцо поднялся, стучу.
Открывает женщина. Старенькая, в платочке, лицо доброе-доброе, всё в морщинках-лучиках.
— Ой, — говорит, — сынок! Заходи скорее, промок ведь весь! Батюшка, смотри, гость у нас!
Захожу. Внутри — настоящий рай. Тепло, сухо, печка натоплена. На столе скатёрка белая, самовар электрический гудит, пирогами пахнет. Выходит из другой комнатки дед, тоже старенький, в жилетке вязаной. Руку мне жмёт, на лавку усаживает.
— Грейся, — говорит, — мил человек. Сейчас мы тебя чаем с малиной поить будем, да вот держи носки шерстяные, колючие, для здоровья.
Я сижу, чай пью, отогреваюсь. И так мне хорошо, так спокойно. Будто домой к бабушке вернулся, в детство. Но где-то на грани сознания червячок вертится...
Невольно детали стал подмечать. На стене — календарь отрывной висит. Знаете, такие рыхлые были, с рецептами на обороте?
На календаре дата: 26 августа 1980 года. Вторник. Ну, думаю, старики. Бывает. Висит и висит для красоты.
К радио прислушался. На подоконнике старая радиола стоит, зелёным глазком светит. А там передача идёт. Диктор бодрым голосом рассказывает про успехи на стройке БАМа и про то, что Леонид Ильич Брежнев вручил кому-то орден.
Поставил чашку, она о блюдце звякнула. Спрашиваю осторожно:
— Отец, любите записи старых новостей слушать?
Дед удивился:
— Почему записи? Обычные новости, утренние. Ты кушай пирожки, вкусные бабка печёт, с капустой.
Ничего не понимаю... Но виду не показываю, мало ли, что у стариков в голове, обижать их не хочется.
— А дети, — спрашиваю, — у вас есть? Помогают?
Лица у них сразу посветлели.
— Есть, — говорит бабка, — Коленька наш. Он сейчас в городе, учится. Но обещал на выходные приехать. Мы вот ждем-ждем...
И смотрит на дверь. С такой надеждой смотрит, что у меня ком в горле встал.
И тут сомнения сквозь пелену уюта прорвались. Всё тут не так. И не просто «не так», а неправильно. Не может здесь быть дома, я точно знаю. Не может быть электричества — ЛЭП отсюда в тридцати километрах, а звуков генератора не слышно. И не могут живые люди здесь жить и не знать, что Брежнев давно умер, а Союза нет.
Как только сказал себе всё это, так и заметил — старички-то светятся. Не в переносном смысле, очень даже в прямом. Контуры их тел чуть размыты, как на плохой фотографии.
И тут дед мне руку на плечо кладёт. Рука тёплая, но такая тяжёлая, будто к лавке припечатывает.
— Ты, — говорит, — сынок, оставайся у нас. Куда ты пойдешь? Скоро ночь уже, дождь, холодно. А у нас тепло. Будешь нам как родной. Коленька-то не приедет, наверное... А ты оставайся. Навсегда.
И я вдруг почувствовал такое желание остаться... и забыть всё. Забыть про отчеты, про неприятности все, про одиночество своё.
Они смотрели на меня с такой любовью и такой... бесконечной тоской. И это была ловушка. Не злобная, не хищная. Ловушка тоски. Они хотели затянуть меня в своё безвременье, чтобы не быть одним.
Я медленно встал, вежливо поклонился.
— Нет, — говорю, — спасибо. Мне идти надо. Служба.
Бабка в слёзы:
— Не уходи! Пропадёшь!
Дед путь к двери загородил, но без агрессии, а жалобно так руки тянет:
— Останься!
Я его в сторонку отодвинул, а он и не сопротивлялся — лёгкий, как сухой лист. Выскочил я на крыльцо, в ледяной дождь, а там и правда уже дело к ночи. Я прочь от того дома бросился, и вот чудо — пяти минут не пробежал, и дождь прекратился. Потеплело разом. А вместе с тем и сомнения накатили — вдруг неправильно всё понял, не то увидел? Обидел старичков? Может, им помощь нужна какая...
По своим следам вернулся — я ж со страху, как лось, сквозь подлесок ломился, после меня знатная просека виднелась.
Вскоре вышел на ту поляну. А дома и нету. Только печь стоит, разваленная, и берёзка сквозь кладку проросла.
Походил я вокруг. Пусто. Тихо. Только птицы ночные голоса подают. Уже уходить собрался, смотрю — лежит под берёзой что-то. Наклонился — конфета. Шоколадная. «Мишка на Севере».
Тут ветерком меня обдуло, и почудилось вдруг, что шепнул мне кто-то: «На дорожку...»
Развернул я конфету. Свежая. Шоколад блестящий, ванилью пахнет. И так мне вдруг тоскливо стало, хоть волком вой. Понял я, что не меня они затянуть хотели, а просто тепла человеческого искали, хоть на миг.
Съел я её. Вкусная, как в детстве. Только вот с тех пор, когда я в лесу один остаюсь, нет-нет да и почудится запах печного дымка и ванили. И страха больше нет. Будто кто-то невидимый меня за плечо держит — легко так, как сухой лист касается.
Говорят, лес помнит всё. Но иногда лучше бы он забывал. Ведь попасть в чужую память страшнее, чем в волчью яму. Из ямы выбраться можно, а из памяти — не всегда.