Дневник Тронутого. Цветок
Его называли «Проклятый кактус». Не знаю, почему кактус. Колючек у него не было. Наверное, потому, что он уколол многих, кто проходил мимо. Рос он в самом центре старого аптекарского огорода, что прилепился к руинам больницы. Место тихое, заброшенное, даже мутанты обходили стороной — будто сама земля здесь тосковала о другом времени, и эта тоска была непригодна даже для хищников. Укол тоски всегда болезненный.
Цветок был некрасив. Вернее, это и не цветок был, а чахлый, искривлённый кустик с толстыми, одеревеневшими стеблями, покрытыми не листьями, а какими-то серыми, сморщенными чешуйками. На концах побегов висели бутоны — тёмные, плотно сжатые, как кулаки. Они никогда не распускались. Засыхали и отваливались, уступая место новым, таким же бесплодным, мёртвым.
Сталкеры шептались, что это — дурная примета. «Кто его тронет — тому удачи не видать», «Он тянет из земли последние соки, оставляет после себя пустырь». Его не уничтожали из суеверия — боялись накликать. Просто обходили, стараясь не смотреть. Глядели в сторону.
Я же смотрел на него.
Я видел не уродство. Я видел усилие. Каждый новый бутон, обречённый на смерть, был актом дикого, упрямого намерения. Растение, изуродованное Зоной, лишённое дара плодоносить, продолжало выпускать бутоны. Не для выживания — для чего-то иного. Для завершения цикла, который ему отрезали на корню.
Мне это было знакомо.
Я начал приходить. Не каждый день. Но регулярно. Садился на корточки в двух шагах, не трогал его. Просто был рядом. Иногда говорил. О бессмысленных вещах: о том, как тяжёл рюкзак, как пахнет воздух перед выбросом, как странно — помнить вкус яблока, которого не ел много лет. Я не ждал ответа. Просто говорил. И почему-то знал: он меня слышит.
Потом начал ухаживать. Не как садовник. Как соучастник странного таинства. Возможно не имеющего никакого смысла. Осторожно очистил землю вокруг от битого кирпича и ржавой арматуры. Приносил воду. Делился с ним, как делятся самым ценным. Вода впитывалась в потрескавшуюся землю мгновенно, будто растение пило не влагу, а само внимание.
Ничего не менялось. Бутоны по-прежнему чернели и отмирали. Но я заметил одно: они стали держаться дольше. На день. На два. Будто в них теплилась не жизнь, а надежда…
И тогда я совершил, возможно, самое безумное. Я принёс ему артефакт. Крошечный «Камешек-фонарик», светившийся тусклым, землистым светом. Бесполезный артефакт, который мог бы заинтересовать лишь туристов. Принёс не для силы. Для символа. Я закопал его у самых корней, в рыхлую, теперь уже чистую землю. «Вот, — прошептал я. — Держись за это. Если не за солнце, так за это. Хоть за что-то».
На следующее утро я увидел бутон. Не на конце побега. На самом нижнем, самом старом и кривом стебельке, у самой земли. Он был меньше других, кривой, будто вывернутый наизнанку. И он был… зелёным. Не тёмным. Бледно-зелёным, почти прозрачным. И он не сжимался в кулак. Он был раскрыт. Всего на миллиметр. Но этого было достаточно.
Я сел и не ушёл. Просидел весь день, всю ночь. Не спал. Смотрел.
Он раскрывался медленно, как бы нехотя, преодолевая невидимое сопротивление самой своей природы. К утру это был цветок. Уродливый, бледный, с лепестками разной длины, больше похожий на насмешку, чем на творение. Но он был. Он пах. Не сладко. Горько, терпко, как полынь и ржавое железо. Но он пах жизнью…
Он просуществовал несколько часов. Пока я смотрел, один из кривых лепестков отломился и упал мне на колено. Я поднял его. Он был тёплым.
А потом растение… рассыпалось. Не завяло. Не сгнило. Рассыпалось в мелкий, серый, тёплый ещё пепел, будто его тело было лишь временной формой для одного-единственного акта. Пепел осел на землю, смешался с ней. На том месте остался лишь маленький, тускло светящийся «Камешек», который я закопал.
Я сидел ещё долго. Во рту был тот самый горький привкус. И я понял.
Я плакал не от жалости. Я плакал от уважения. Передо мной не умерло несчастное создание. Оно победило. Оно завершило цикл. Один раз. Вопреки мутации, вопреки бесплодию, вопреки самой логике Зоны. Его победа длилась несколько часов и стоила ему всего. Но это была победа.
Я взял тот лепесток, положил его в гильзу от патрона и закупорил. Теперь он со мной. Не как талисман. Как напоминание.
Иногда милосердие — это не спасти. Это — помочь совершить последний, важнейший жест. Даже если этот жест — тихий, уродливый цветок на могиле самого себя. Потому что даже в самом обречённом существовании есть право сказать: «Я был. И я сделал это».
А на бывшем аптекарском огороде теперь просто пустошь. Чистая, тихая, ничем не примечательная. И только иногда, после дождя, кажется, будто из земли там прорастает не трава, а лёгкое, горькое сияние. Но это, наверное, просто игра света. Или память. Его? Моя? Да неважно…