Скандал
Я стояла на кухне, резала овощи для салата. За стеной, в гостиной, слышался громкий голос свекрови Тамары Ивановны. Она приехала на выходные — как обычно, без предупреждения.
Мой сын Антон, двадцать пять лет, что-то роняя, загремел в коридоре. Сергей, мой муж, крикнул:
— Антон, сколько раз говорить — аккуратнее!— Не ори на ребёнка! — раздался пронзительный голос Тамары Ивановны. — Он не твой!
Нож выпал из рук. Я замерла.
— Что?.. — голос Сергея был растерянным.
— А чей тогда?.. — не понял он.
Тамара Ивановна вышла на кухню. Лицо красное, глаза горят. Я стояла у плиты, не в силах пошевелиться.
— Спроси у своей жены, — она ткнула в меня пальцем. — Спроси, чей это сын. Двадцать пять лет ты растишь чужого ребёнка!
Сергей появился в дверях. Бледный, с непонимающим взглядом.
— Лена, о чём она говорит?
Я открыла рот, но слов не было. Двадцать пять лет. Столько времени прошло. Я думала, эта тайна умерла вместе с девяностыми.
Некоторые секреты лучше унести в могилу. Но свекрови всегда найдут способ их откопать.
Девяносто девятый год
Мне было двадцать девять, Сергею тридцать один. Мы пытались завести ребёнка четыре года. Обследования, лечение, надежды и разочарования.
В девяносто восьмом врач сказал прямо:
— У вас бесплодие. Обоих. Шансы зачать естественным путём — практически нулевые.
Я плакала неделю. Сергей молчал, замкнулся в себе. Тамара Ивановна приезжала каждый день, причитала:
— Сынок, разводись. Зачем тебе бесплодная жена? Найдёшь нормальную женщину, родит тебе детей.
Сергей не развёлся. Но стал другим — отстранённым, холодным. Мы спали в одной постели, но были чужими.
Зимой девяносто девятого я познакомилась с доктором Ильиным. Он работал в частной клинике, занимался репродуктивными технологиями. Новое слово для России тех лет — ЭКО, донорство, суррогатное материнство.
— У вас есть шанс, — сказал он после обследования. — Ваши яйцеклетки здоровы. Проблема в гормональном фоне и непроходимости труб. Мы можем попробовать искусственное оплодотворение.
— А у мужа? — спросила я тихо.
Доктор Ильин посмотрел на карту Сергея:
— У мужа сложнее. Сперматозоиды практически неподвижные. Но есть вариант — донорская сперма.
Я вернулась домой с надеждой. Сергей слушал молча.
— Донорская сперма? — переспросил он. — То есть ребёнок будет не мой?
— Наш, — поправила я. — Я выношу, рожу. Мы вместе вырастим. Какая разница, чья сперма?
— Большая, — отрезал Сергей.
Он отказался. Категорически.
Я не настаивала. Смирилась с мыслью, что детей у нас не будет.
Весной Сергей уехал в командировку. На месяц. Я осталась одна.
Доктор Ильин позвонил через неделю:
— Елена Павловна, у нас появился донор. Идеальное совпадение по группе крови, резусу, внешности. Молодой, здоровый. Если решитесь — приезжайте.
Я приехала. Не думая, не советуясь с мужем. Просто приехала.
Я хотела ребёнка. Так сильно, что готова была на всё.
Процедура заняла час. Искусственная инсеминация — просто, быстро, безболезненно. Доктор Ильин улыбался:
— Теперь ждём две недели. Если повезёт — вы беременны.
Мне повезло.
Когда Сергей вернулся из командировки, я была на втором месяце. Тошнило по утрам, кружилась голова. Я купила тест — две полоски.
Вечером сказала мужу:
— Серёжа, я беременна.
Он смотрел на меня, не веря.
— Как?
— Не знаю. Врач говорил, шанс один на миллион, но... — я взяла его за руку. — Чудо случилось.
Сергей обнял меня. Впервые за год. Крепко, до боли.
— Наш ребёнок, — шептал он. — Наш...
Я молчала. Обнимала мужа и молчала.
Врала молчанием.
Тайна двадцати пяти лет
Антон родился в декабре девяносто девятого. Здоровый мальчик, три килограмма восемьсот граммов. Кричал громко, сжимал кулачки.
Сергей сидел у палаты, держал меня за руку, плакал от счастья:
— Спасибо, Ленок. Спасибо за сына.
Я смотрела на ребёнка и думала: Чей он? Мой. Донора. Но не Сергея.
Тамара Ивановна приехала на следующий день. Смотрела на внука с недоверием:
— Волосы тёмные. У Серёжи светлые были.
— У меня тёмные, — ответила я спокойно.
— Нос какой-то... не наш.
— Ещё младенец. Изменится.
Она смотрела на Антона долго. Подозрительно. Но промолчала.
Антон рос. Умный, талантливый, добрый. Похож на меня — тёмные волосы, серые глаза, высокий лоб. На Сергея совсем не похож.
— Гены странные, — говорила иногда Тамара Ивановна. — В кого он такой?
— В мою маму, — отвечала я. — У неё тоже были тёмные волосы.
Ложь обрастала ложью. С каждым годом всё больше.
Антон не знал правды. Сергей не знал. Никто не знал, кроме доктора Ильина. Который умер пять лет назад от инфаркта.
Тайна была похоронена. Так мне казалось.
Как она узнала
— Откуда ты это взяла? — спросила я Тамару Ивановну, когда Сергей вышел из кухни.
Она достала из сумки старую фотографию. Я узнала её сразу. Фото из роддома. Я с младенцем Антоном на руках. Рядом медсестра. И доктор Ильин.
— Откуда это у тебя?
— Нашла у себя в альбоме, — она смотрела на меня торжествующе. — Ты подарила мне эту фотографию двадцать пять лет назад. Я только сегодня присмотрелась. Этот врач... я его видела в девяносто восьмом. Он тебе про донорство рассказывал. Помню.
Я молчала.
— Я позвонила в ту клинику, — продолжала Тамара Ивановна. — Она давно закрылась, но я нашла старую медсестру. Спросила про тебя. Она помнит. Сказала, что ты приходила на процедуру инсеминации. Донорской спермой.
Сердце ухало в груди.
— Ты соврала моему сыну, — прошипела свекровь. — Заставила его растить чужого ребёнка. Двадцать пять лет обмана!
— Антон мой сын, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я его выносила, родила, вырастила.
— Но не Серёжин! — Тамара Ивановна повысила голос. — Мой сын растил чужого!
— Он его любит!
— Потому что не знал правды!
В кухню вернулся Сергей. Следом Антон. Оба смотрели на нас непонимающе.
— Мам, что происходит? — спросил Антон.
Я посмотрела на сына. На мужа. На свекровь.
Всё кончено.
Правда
— Тамара Ивановна утверждает, что Антон не твой сын, — сказала я Сергею. — Биологически.
Он побледнел.
— Что?
— В девяносто девятом, когда ты был в командировке, я сделала искусственную инсеминацию. Донорской спермой. — Голос дрожал, но я продолжала. — Врач говорил, что у нас нет шансов. Ни у меня, ни у тебя. Я хотела ребёнка. Очень. Ты отказался от донорства, и я... я пошла сама.
Сергей смотрел на меня, как на чужую.
— То есть когда ты сказала, что беременна... это было от донора?
— Да.
— А я думал... — он сел на стул. — Я думал, это чудо. Что мы смогли.
— Прости.
— Двадцать пять лет, — прошептал он. — Ты врала двадцать пять лет.
Антон стоял у дверей. Бледный, растерянный.
— Папа... то есть ты мне не папа?
Сергей поднял на него глаза. В них была боль.
— Я тебя растил. Учил ходить, читать. Играл в футбол. Помогал с уроками. — Он встал. — Но оказывается, ты не мой.
— Серёж, ты его любишь! — Я схватила мужа за руку. — Какая разница, чья там сперма? Ты его отец!
— Я идиот, который двадцать пять лет растил чужого ребёнка, — отрезал Сергей.
Он вышел из кухни. Хлопнула дверь квартиры.
Антон смотрел на меня.
— Мам, это правда?
— Правда, — прошептала я. — Прости. Я хотела как лучше. Хотела, чтобы у нас была семья.
— А я кто? — спросил он тихо. — Чей я сын?
— Мой. Только мой. — Я обняла его, но он отстранился.
— Не трогай меня.
Антон ушёл к себе в комнату. Закрылся.
Я осталась на кухне с Тамарой Ивановной. Она сидела, довольная, победившая.
— Ты разрушила мою семью, — сказала я тихо.
— Ты сама её разрушила, — ответила она. — Двадцать пять лет назад. Когда соврала.
Месть свекрови может быть страшнее любой правды.
Месяц спустя
Сергей подал на развод. Антон съехал от нас, снял квартиру с друзьями. Я осталась одна в трёшке, которую мы покупали вместе.
Сергей не разговаривал со мной. Общались только через адвокатов. Антон не звонил. Не отвечал на сообщения. Один раз я приехала к нему — он не открыл дверь.
Я работала. Приходила домой. Сидела на кухне, смотрела в окно. Думала — стоило ли оно того? Ребёнок, которого я так хотела, теперь меня ненавидел. Муж подал на развод. Семья разрушена.
Всё ради тайны, которую нельзя было хранить.
Тамара Ивановна звонила раз в неделю — торжествующая, злая:
— Получила по заслугам. Нечего было обманывать.
Я не отвечала. Просто клала трубку.
Через месяц пришло письмо от Антона. Короткое, написанное на листке из тетради:
«Мама, мне нужно время. Я не знаю, кто я. Не знаю, простить тебя или нет. Но я не хочу видеть ни тебя, ни папу. Пока что. Прости.»
Я читала это письмо каждый вечер. Плакала. Винила себя.
Может, стоило сказать правду раньше? Или вообще не делать процедуру?
Но тогда не было бы Антона. Моего сына. Которого я люблю больше жизни.
Даже если он меня ненавидит.
Год спустя
Развод оформили. Квартиру поделили — Сергей взял большую долю, я согласилась. Лишь бы быстрее закончилось.
Антон появился через полгода. Пришёл домой, сел на кухне.
— Мам, хотел узнать правду. Про донора. Оказалось, что это был студент-медик.
— И?..
— И ничего. — Антон сложил бумагу. — Он же наверняка сдавал материал за деньги. Никогда не интересовался, кто родился.
Я молчала.
— Знаешь, мам, — продолжал Антон, — я понял одну вещь. Папа... Сергей... он меня растил. Учил ходить. Читал сказки. Играл в футбол. Он мой отец. Не биологический, но настоящий.
— Тогда почему ты его не видишь?
— Потому что он меня отверг, — Антон посмотрел на меня. — Когда узнал правду, он отказался от меня. Сказал, что я чужой. А ты, мам... ты соврала. Но ты меня не бросила.
Я обняла сына. Впервые за год. Он не отстранился.
— Прости меня, — прошептала я.
— Уже простил, — ответил он тихо.
Сергей женился через год. На женщине моложе на двадцать лет. Родила ему дочь — долгожданного биологического ребёнка. Наука шагнула вперёд, новые технологии помогли.
Антон не общается с ним. Иногда звонит Тамаре Ивановне — из жалости, не из любви.
Я живу одна. Работаю медсестрой, помогаю Антону с его новой квартирой. Скоро стану бабушкой — он женится.
Иногда думаю: стоило ли? Двадцать пять лет обмана, разрушенная семья, разведённый муж, потерянное доверие.
Но потом смотрю на Антона. На моего сына. И понимаю — да, стоило.
Даже если правда разрушила всё.
А вы бы на месте героини поступили так же? Или правда важнее любой лжи? Делитесь мнением в комментариях.
Если вам понравилось — ставьте лайк и поделитесь в соцсетях с помощью стрелки. С уважением, @Алекс Котов.
Рекомендуем прочитать: