— Почему вы молчите? — тихо спрашиваю я.
Градов Марк Валентинович сидит за массивным дубовым столом, покачивается в огромном кожаном кресле и читает книгу. Медленно перелистывает страницу, а затем смотрит на меня исподлобья:
— Ты куда-то торопишься?
Мне от его прямого и чёрного взгляда резко становится неуютно. В горле пересыхает, а нижнее правое веко дёргается.
Ох, лучше бы я молчала.
Меня же предупредили, что Марк Валентинович — очень непростой мужик и с ним лишний раз лучше рот не открывать. Не любит пустой болтовни.
— Нет… — неуверенно отвечаю я. — Не тороплюсь.
Но я вру. Беспомощно и глупо вру.
Я тороплюсь. Меня после этого собеседования на позицию няни ждёт мама в больнице. Ей вчера вырезали желчный пузырь, и ей очень грустно. Говорит, что на больничной койке она чувствует дыхание смерти.
Но я отвлеклась.
Не понимаю, зачем я соврала?
Марк Валентинович возвращается к чтению.
Ему около пятидесяти.
Коротко стриженные виски — седые.
В нахмуренных тёмных бровях тоже пробились седые волоски. На переносице пролегла глубокая морщина сосредоточенности. Что за книгу он такую читает? Почему так хмурится?
Линию волевого мощного подбородка повторяет аккуратная, короткая борода, на которую лёгкая седина легла аристократичными пятнами.
Тонкая линия губ с чуть опущенными уголками застыла в выражении презрительной усмешки.
Он весь — воплощение мощи и авторитета. Не той, что кричит, а той, что молча заставляет окружающих выравнивать спины и взвешивать каждое слово.
Одет он в брюки и белую рубашку. Рукава закатаны, и я могу полюбоваться сильными, жилистыми предплечьями.
Верхние пуговицы расстегнуты. Под тканью угадываются линии крепкого и развитого тела.
Сразу чувствуется — он хозяин.
Хозяин своей и чужих жизней.
Хозяин этого огромного роскошного дома, в который я приехала в отчаянии. В который боялась зайти.
И из которого меня могут выгнать с позором.
Да, я зря приехала, но у меня на сегодня не было других вариантов.
Я непростительно долго ищу работу после сокращения. Оказалось, что женщины сорока пяти лет никому не нужны.
Ни мужчинам.
Ни работодателям.
И всем всё равно, что у тебя опыт, стаж. На прошлом собеседовании мне в лоб сказали, что будь я помоложе, то меня взяли без лишних разговоров, ведь они собирают команду молодых и энергичных.
Да, я отчаялась.
Поэтому, когда подруга мамы тетя Клава позвонила мне и сказала, что один угрюмый богатей ищет внукам няню, то я взяла и поехала.
— Очередная посредственная ерунда, — недовольно цыкает Марк Валентинович и откладывает книгу.
Откидывается на спинку кресла и пристально молча на меня смотрит.
Я жду, когда он начнёт спрашивать меня о том, какой у меня опыт работы с детьми. Где мои рекомендательные письма от прежних семей, а он молчит и смотрит.
У меня, кстати, нет никаких рекомендательных писем, потому что няней я раньше и не работала, но я воспитала и вырастила троих детей.
— Скажу честно, — говорю я, не выдержав гнетущей тишины, — я птица залётная…
— Что это значит? — хмуро уточняет Марк Валентинович.
— О вас мне рассказала подруга мамы, — слабо улыбаюсь я, — она у ваших соседей убирается по понедельникам и пятницам… — вздыхаю. — Подслушала разговор…
Замолчи!
Замолчи!
Зачем ты сейчас выкладываешь ему все подробности своей отчаянной аферы?
— Вот я и пришла, — подытоживаю я, сдаваясь.
— Вот и пришла, — медленно повторяет он, прищурившись. Его взгляд становится ещё острее. — И как же тебе повезло, что тебя взяли и пустили без лишних вопросов.
— Почему без вопросов? — удивляюсь я. — Меня спросили, кто я такая и зачем пришла.
— И что ты ответила? — он вскидывает бровь, и седая ниточка в ней серебрится под светом.
— Я соврала, — вырывается у меня признание.
— Что именно соврала?
Наверное, сейчас мне стоит встать и уйти.
— Что я няня и что вы меня пригласили сегодня на беседу.
Я крепко сжимаю ручки моей сумочки.
Это была идея тёти Клавы. Она мне эту ложь и придумала. Вот уж сумасбродная тётка, но почему я её послушала?
— Продолжай, — его голос низок и спокоен, но в нём нет гнева.
Скорее, любопытство. Он проводит ладонью по бороде, и его пальцы на мгновение задерживаются на седом пятне.
Женат. На безымянном пальце — золотая линия обручального кольца.
Странно. Почему тогда он занимается поисками няни для внуков? Чую загадку.
Так, Наташа! Твоя любовь к загадочным мужчинам закончилась сложным разводом, слезами, безденежьем и долгами.
— Меня зовут Наталья Викторовна, — говорю я, обрывая мой внутренний монолог о загадочных мужчинах. — Мне сорок пять лет. Я бухгалтер. Вернее, была бухгалтером. Двадцать два года в одной фирме. А потом её поглотил крупный холдинг, и весь наш отдел… сократили, — делаю паузу и возмущённо добавляю. — Бессовестные.
Он не прерывает меня. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, по-прежнему на мне.
— У меня трое детей, — продолжаю я, и голос мой звучит чуть увереннее. — Старший Костя сейчас работает младшим инженером-проектировщиком. Средний Вася учится на программиста на третьем курсе. Младшая Леночка на первом курсе археологии. Никто не болен, не сидит в тюрьме и не состоит на учёте в наркодиспансере. Я считаю это своим достижением.
— Мать-одиночка? — уточняет Марк Валентинович.
Я ненавижу это клейкое, унизительное слово, но… это правда.
— Да, детей я поднимала одна, — говорю так тихо, что сама себя почти не слышу. — Я развелась с мужем, когда Лене было всего два года.
— Разведёнка, — громко и недовольно прищёлкивает языком Марк Валентинович и прищуривается. — Не смогла сохранить семью, — презрительно, на грани отвращения хмыкает, — не уважаю таких женщин.
Воздух выходит из лёгких, и я чувствую, как красные пятна стыда заливают мою шею и щёки.
— Вы не правы, — сипло отвечаю, решив оспорить презрительные слова Марка Валентиновича.
— Хозяин не должен уважать няню, — говорит Марк Валентинович, и от его слов мне становится неуютно.
Он медленно, с театральной неспешностью, поднимается из исполина-кресла. Дубовый паркет под его ногами слегка поскрипывает.
Он обходит стол, и вот уже стоит напротив меня, привалившись пятой точкой к ребру массивной столешницы.
Скрещивает на груди мощные руки в переплетении выпирающих вен и поросли седых волосков. Смотрит на меня сверху вниз.
Он назвал себя хозяином. Не работодателем, а хозяином, будто он нанимает не няню для внуков, а покупает рабыню. Я в негодовании поджимаю губы, чувствуя, как закипаю глубоко внутри.
А насчёт его нелюбви к матерям-одиночкам и разведёнкам… Что ж, он ничего нового не сказал.
Нас многие не уважают.
Можно сказать, я даже привыкла к презрению, которое вспыхивает в глазах людей, когда узнают, что я поднимала детей одна.
Я чувствую усталое раздражение.
Что ж. Решено.
Я тоже поднимаюсь на ноги. На выдохе я успокаиваю дрожь в теле.
— Я вас, Марк Валентинович, поняла. Я пойду.
— Сядь, — раздается его голос. Негромкий, но такой грозный, что мое тело реагирует быстрее мозга.
Я, не осознавая движений, плюхаюсь обратно в кресло и смотрю на него широко распахнутыми глазами.
Он меня напугал. И всего-то понадобилось сказать одно слово, чтобы я, как послушная собачка, выполнила его приказ. Унизительно до слез.
— Разве я тебе сказал, что ты можешь идти? — тихо, с мягкой, но отчетливой угрозой спрашивает он, прищурившись. — Что-то я не припомню такого.
— Нет, но… Я вам неприятна, — тихо отвечаю я, сжимая в потных ладонях ручки своей старенькой сумки.
— Мне многие люди неприятны, — мрачно констатирует Марк Валентинович. — Но они все работают на меня. А ты, смотри-ка, какая нежная.
Понимаю, что если я сейчас приму решение действительно уйти, мне этого не позволят.
Меня за шкирку вернут в это кресло и заставят слушаться хозяина.
Если честно, мне теперь даже страшно сидеть под тяжелым, неотрывным взглядом Марка Валентиновича, который сканирует каждую мою морщинку, каждое движение.
Приходит мысль, что он может меня здесь и сейчас прибить, и ничего ему за это не будет.
— А ещё я не люблю обманщиц, — медленно и строго проговаривает он.
И в этот момент я чувствую себя не сорокапятилетней женщиной, воспитавшей троих детей и прошедшей через развод, а первоклассницей, стоящей перед строгим и рассерженным директором школы.
Как так вышло? Почему этот мужлан заставляет меня заливаться краской стыда, кусать губы от неловкости и буквально трястись под его угрюмым взглядом?
Я ведь все это, казалось бы, оставила в молодости. А сейчас я взрослая женщина, которая повидала жизнь. И у которой впереди… остались не самые лучшие годы, как сказала бы тётя Клава.
Кстати, о тёте Клаве! Она сказала, что мой поступок — не ложь и обман, а благородный риск. Значит, я не обманщица! Я — рисковая! Это же две большие разницы — подлая лгунья и рисковая львица!
— Такая мне и нужна, — Градов Марк Валентинович медленно кивает, не спуская с меня пристального взгляда.
— Какая такая? — я осмеливаюсь спросить.
Ответ меня убивает на месте.
— Отчаянная, потерянная, без денег и та, кто уже прожила лучшие годы, — высокомерно хмыкает. — И ничем не примечательная тетка.
— Тетка? — охаю я.
— Твои дети выросли, и любить тебе уже некого. Не о ком заботиться,— цинично продолжает Марк Валентинович, — ты никому не нужна.
— Это возмутительно! — я вскакиваю на ноги.
— На правду не обижаются, дорогуша, — прищуривается с угрозой, — из тебя получится идеальная няня-наседка. Именно такую я и ищу.
— Вы меня сейчас оскорбили! — выдыхаю я шумно и прерывисто. — Думаете, если у вас есть деньги, то вы имеете право…
— Имею право говорить правду, — цинично перебивает он меня и скидывает бровь. — Да, имею полное право говорить правду. — Он расплывается в хищной, волчьей улыбке и с вызовом спрашивает: — И если тебя обижает эта правда, то это твои проблемы, разве нет?
Я открываю рот, лихорадочно подбирая слова, чтобы ответить этому хаму в его же стиле. Хочу сказать что-то язвительное, умное, сокрушительное. Но мой мозг, словно замер, застыл, съежился.
А Марк Валентинович усмехается.
— И что ты сделаешь?
Он прищуривается и делает ко мне шаг. А затем еще один. И вот он уже стоит почти вплотную. Он почти на голову выше меня, и мне приходится задирать голову, чтобы смотреть в его бессовестные, холодные глаза. От него пахнет дорогим одеколоном с нотками дерева и перца.
— Ну что ты сделаешь? — повторяет он свой вопрос, и его дыхание касается моего лба. — Может, расплачешься? — усмехается он.
И, черт возьми, если честно, я правда готова расплакаться. В глазах начинает предательски жечь от подступающих слез.
Я резко отворачиваюсь от него и, прижимая свою дурацкую сумочку к груди, торопливо семеню к двери. С ресниц все же срывается одна-единственная, но очень горькая слеза обиды.
— Тебе разве не говорили, что работа няни требует особой стрессоустойчивости? — презрительно кидает Марк Валентинович мне в спину.
Но я ему не отвечаю. Собрав последние силы, я с силой нажимаю на тяжелую бронзовую ручку двери, распахиваю ее и вылетаю в коридор.
Коридор тонет в зловещем полумраке, лишь где-то вдалеке горит одинокий бра.
Делаю несколько шагов по мягкому, упругому ковру, поглощающему звуки, и вдруг слышу за спиной испуганный, тоненький детский голосок:
— Дедуля и тебя выгнал?
Я медленно оборачиваюсь.
В нескольких шагах от меня стоит девочка.
Ей, наверное, чуть больше трех лет. Она как ангелочек с поздравительной открытки.
Белокурые, почти льняные волосики собраны в две тоненькие, неловко заплетенные косички.
Пряди у лба выбились и светятся, как пушистый ореол, в тусклом свете одинокого бра.
Глаза — огромные, синие, кажется, что они занимают пол-лица. Одета она в милое синее платьице с белым горошком и белыми рюшами на рукавах и подоле.
В ручках она держит потрепанного бежевого игрушечного зайца с невероятно огромными, обвислыми ушами. На ножках — очаровательные туфельки-лодочки с маленькими шелковыми красными бантиквами.
Вот я свою потертую сумку прижимаю к груди, а она — своего зайца.
Мы стоим и смотрим друг на друга широко распахнутыми глазами. От этого зрительного контакта что-то в груди, очень глубоко, ёкает и с хрустом трескается. Малышка выглядит такой одинокой, такой хрупкой в этом огромном, мрачном коридоре, что у меня немедленно возникает дикое, материнское желание кинуться, обнять ее и прижать к себе, согреть.
Внезапно открывается дверь кабинета Марка Валентиновича, и в коридор выходит сам мрачный хозяин этого дома.
Воздух мгновенно наполняется терпкими нотами его одеколона — дерево и перец. Он переводит свой тяжёлый взгляд на девочку.
Та поднимает на него личико и слабо, неловко улыбается, шепча чуть слышно:
— Привет, дедуля.
Вместо того чтобы взять очаровательную малышку на руки, Марк Валентинович лишь хмурится, отчего морщина на переносице становится еще глубже.
— Ты почему здесь? — его голос в зловещей тишине коридора вибрирует потоками недовольства.
— Ира заснула, — тихо и испуганно оправдывается малышка, прижимая к груди зайца все крепче и крепче. — Мне стало скучно.
— Вернись в комнату и тоже поспи, — строго, без права на возражение, командует он.
И тут моё женское, материнское сердце не выдерживает. Внутри все закипает, сметая страх и обиду.
Я с силой закидываю свою дурацкую сумку на плечо, торопливо подхожу к малышке и, наклонившись, решительно подхватываю ее на руки. Она легкая, как пушинка.
Малышка испуганно «ойкает», но послушно обвивает мою шею одной рукой, а другой продолжает мертвой хваткой удерживать зайца за его ухо.
Я молча и возмущённо смотрю в надменные, холодные и равнодушные глаза Марка Валентиновича. А тот только вскидывает бровь,, а уголки его губ растягиваются в едва заметной усмешке.
— Вот и правильно, — произносит он, и его голос звучит почти одобрительно. — Вместо того чтобы распускать сопли, займись работой.
А затем он разворачивается и исчезает за тяжелой дубовой дверью. Раздается тихий щелчок, от которого малышка на моих руках вздрагивает.
Я в ярости раздуваю ноздри, вдыхая запах старого дерева и пыли, и пытаюсь прожечь в этой дубовой двери взглядом дыру.
Какой же он… у меня ни одного приличного слова нет, чтобы адресовать его в адрес Марка Валентиновича.
Малышка вздыхает. Она шепчет мне прямо в ухо.
— Дедуля у нас злой.
А затем отстраняется и с какой-то взрослой, житейской мудростью смотрит на меня и вдруг улыбается, и от этой улыбки становится и светло, и горько одновременно.
— Но внутри он все равно добрый.
— Ты так думаешь? — тихо спрашиваю я, прижимая ее к себе покрепче.
— Я это знаю.
Боже, какие у нее пронзительно-голубые глаза! И какие они печальные. Не по-детски печальные, растерянные. Они так и кричат об одиночестве, о какой-то пережитой трагедии и бесконечной тоске. Такие глаза я видела только у сирот.
Мою глотку схватывает спазм, а сердце пронзает острая, знакомая игла материнской боли.
— Как тебя зовут? — с трудом выдавливаю я.
— Маша, — отзывается малышка и тут же утыкается лицом в бархатную мордочку зайца, пряча застенчивую улыбку. Она смущается!
Это детское смущение, чистое и настоящее, на секунду стирает на несколько секунд всю печаль с ее личика, и глаза становятся просто детскими, любопытными, заинтересованными. Ей тоже хочется узнать, кто я такая.
А я делаю паузу, глядя в эти синие бездны.
— Похоже, теперь твоя няня, — пытаюсь улыбнуться широко и дружелюбно, но чувствую, что улыбка выходит кривой и напряженной. — И меня зовут Наташа.
— Няня Наташа, — повторяет Маша, будто пробует слова на вкус. Довольно причмокивает и кивает. — Это хорошо. Ты мне нравишься.
Ее глаза загораются детским озорством, и она шепчет, уже заговорщически:
— И дедуле понравилась. Не выгнал.
Я фыркаю, не в силах сдержать улыбку.
— Дедуля у тебя прям какой-то... угрюмый бегемот.
Маша хмурит бровки, обдумывая, а затем заливается звонким веселым смехом, повторяя:
— Бегемот! Дедуля у нас бегемот!
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Олигарх и отчаянная разведёнка", Арина Арская ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 2 - продолжение