Запах в старом дачном доме стоял специфический: смесь сухой древесины, пыли и той особой затхлости, которая появляется, когда вещи живут дольше своих хозяев. Урбан проверял страховочные карабины, сидя на широком подоконнике веранды. Металл холодил пальцы, успокаивал. Каждый механизм щелкал четко, предсказуемо — в отличие от людей.
Таисия вошла не сразу. Сначала скрипнула пятая половица от входа — Урбан знал этот звук. Жена остановилась у дверного проема, наблюдая за его манипуляциями с альпинистским снаряжением. Она вернулась с чердака, где проводила первичный осмотр на предмет древоточцев. Её комбинезон, пахнущий профессиональной химией, сейчас висел в прихожей, и Таисия была в обычном ситцевом платье, но взгляд оставался рабочим — сканирующим, ищущим очаг поражения.
— Мама звонила, — произнесла она ровно.
Урбан не отложил карабин, лишь замедлил движение.
— И какова смета на этот раз?
— Ей не хватает на закрытие вопроса с участком. Сосед продает полосу земли, ту, что у ручья. Она говорит, это шанс раз в жизни. Нужно триста тысяч.
Урбан отложил снаряжение. За окном шелестела старая яблоня. Тема денег в этой семье всплывала с регулярностью, достойной лучшего применения. Галина Петровна, его тёща, обладала талантом создавать финансовые воронки, в которые затягивало всё: от зарплаты до нервных клеток.
— Тая, у нас сейчас нет свободных трехсот, — Урбан говорил мягко, но твердо. — Мы отложили на экспедицию. Ты знаешь, билеты на Алтай не подешевеют.
— Я знаю, — Таисия подошла ближе, села на край плетеного кресла. Она не ломала руки, не плакала. В её семье эмоции были валютой, которой она научилась не разбрасываться. — Она давит. Говорит, что мы единственные, кто может помочь. Что мы... обязаны.
— Обязаны? — Урбан усмехнулся. — Мы оплатили ремонт крыши в прошлом году.
— Она считает, что это был подарок.
— А теперь она хочет подарок в размере стоимости подержанного автомобиля?
— В долг, — поправила Таисия. В её голосе звучала усталость, которую Урбан слышал, когда она возвращалась после обработки особо запущенных подвалов. — Она клянётся, что отдаст через полгода. Как только продаст гараж.
Урбан посмотрел на жену. Он видел, как эта просьба точит её изнутри, словно грибок. Отказ матери для Таисии был равносилен объявлению войны, к которой она, как ей казалось, не была готова. Он любил её. Любил её спокойную силу, когда она надевала респиратор и шла уничтожать то, чего боялись здоровые мужики. Но перед матерью эта сила растворялась.
— Хорошо, — сказал Урбан, принимая решение, о котором пожалеет, но которое казалось единственным способом купить спокойствие жены. — Я найду деньги. Но на моих условиях.
Таисия подняла глаза. В них мелькнула благодарность пополам с тревогой.
— Где ты их возьмешь?
— У отца. Он давно предлагал перехватить, если нужно будет на обновление экипировки. Возьму у него, передам твоей маме. Но это будет жестко фиксированный долг.
Урбан не знал тогда, что запускает механизм, который проверит на прочность не только карабины, но и стальные тросы их брака.
***
Мастерская отца располагалась в промзоне, среди кирпичных зданий дореволюционной постройки. Здесь пахло канифолью, лаком и дорогим табаком. Отец Урбана, реставратор антикварной мебели, не терпел суеты. Он работал с вещами, которые стоили дороже человеческой жизни, и это накладывало отпечаток на его манеры.
— Триста тысяч, — повторил отец, не отрываясь от полировки орехового бюро XVIII века. — Сумма не космическая, но и не копеечная. На экипировку?
Урбан стоял рядом с верстаком, наблюдая, как под руками отца проявляется причудливая текстура дерева. Врать отцу было бесполезно — тот читал людей так же легко, как клейма мастеров.
— Нет. Для тещи.
Рука отца замерла. Он медленно положил полировочную ветошь и повернулся к сыну. В его глазах, выцветших, но острых, читалось неодобрение.
— Ты нарушаешь первое правило безопасности, сын. Не лезь на маршрут без страховки и не давай деньги тем, кто считает, что ты им должен по факту рождения.
— Она просит в долг. Отдаст с продажи гаража.
— Гаража, которого, возможно, уже нет, или который записан на троюродную тетку? — отец вытер руки тряпкой. — Урбан, ты взрослый мужчина. Ты укрощаешь горы. А тут позволяешь собой манипулировать базарными методами.
— Дело не в ней. Дело в Тае. Я хочу, чтобы её перестали клевать.
Отец хмыкнул, подошел к сейфу, скрытому за неприметной панелью. Механизм замка щелкнул с приятным, солидным звуком.
— Я дам тебе деньги. Но запомни: деньги портят отношения только там, где отношений нет, а есть использование. Ты берешь их у меня в долг. Я не тороплю, но жду возврата. Это дисциплинирует.
Он протянул Урбану плотный конверт.
— И ещё. Если ты отдаешь это Галине, возьми расписку. Юридически грамотную. Паспортные данные, сроки, сумма прописью и штрафные санкции.
— Она же родственница, — машинально повторил Урбан аргумент, который наверняка услышит.
— Вот именно поэтому, — жестко отрезал отец. — Чужому человеку стыдно не отдать. Родственник всегда найдет оправдание, почему ему нужнее. Бери расписку, Урбан. Или не давай денег вообще.
Выходя из прохладной мастерской в душный полдень, Урбан ощущал вес конверта во внутреннем кармане куртки. Этот вес давил на ребра, напоминая о том, что он вступает на территорию, где законы физики и чести работают с сильными искажениями.
***
Квартира Галины Петровны встретила их гулом голосов и запахом запеченного мяса, в который примешивались резкие нотки дешевых духов. Это был не просто визит — это был сбор клана. Стол в гостиной был раздвинут максимально, скатерть с бахромой свисала почти до пола, скрывая ноги многочисленных гостей.
Здесь были все: золовка Марина с бегающими глазками, деверь Анатолий, который уже успел опрокинуть пару рюмок и теперь громко рассуждал о политике, тетка Люба, известная своей способностью узнавать сплетни раньше, чем они случались. И, конечно, сама Галина Петровна — в центре стола, во главе композиции, как матка в улье.
— А вот и наши путешественники! — провозгласила она, даже не пытаясь встать. — Таечка, ты похудела. Урбан, проходи, садись рядом с Анатолием.
Урбан чувствовал себя скалолазом, который обнаружил, что скала состоит из рыхлого известняка. Он сел, стараясь не касаться липкой клеенки. Таисия пристроилась рядом, её спина была прямой, как струна, но Урбан чувствовал исходящее от неё напряжение.
Разговор вился вокруг дач, болезней и успехов детей подруг. Урбан выжидал. Он знал, что момент передачи денег должен быть публичным — это его страховка.
В паузе между сменой блюд, когда Анатолий вышел курить, а тетка Люба переводила дух, Галина Петровна громко, чтобы слышали все, произнесла:
— Ну что, детки, поможете матери с мечтой? Участок уходит, соседи уже зубы точат.
Все взгляды скрестились на Урбане. Это был театр, и ему отвели роль богатого дядюшки.
Урбан медленно достал конверт. Он положил его на стол, но не пододвинул к теще.
— Здесь триста тысяч, Галина Петровна. Как договаривались.
Глаза тещи хищно блеснули. Она протянула руку с наманикюренными пальцами.
— Ой, спасибо, зятек! Выручил! Ну, мы же семья, свои люди сочтемся...
Урбан накрыл конверт ладонью.
— Галина Петровна, деньги я привез. Но поскольку сумма значительная, и я сам её заимствовал, нам нужно оформить всё правильно.
Он достал из кармана заранее распечатанный бланк расписки и ручку.
— Просто формальность. Подпишите, что приняли сумму и обязуетесь вернуть до первого декабря.
В комнате повисла тишина, тяжелая и вязкая. Кто-то перестал жевать. Золовка Марина застыла с вилкой у рта.
— Что это? — улыбка Галины Петровны стала похожа на трещину в штукатурке. — Расписка?
— Да. Обычная долговая расписка.
Тёща откинулась на спинку стула. Её лицо начало пятнами краснеть.
— Ты что же это, Урбан... Родной матери не доверяешь? Мы же за одним столом сидим, хлеб делим!
— Дело не в доверии, — спокойно возразил Урбан. — Дело в порядке. Деньги любят счет, а долги — ясность.
— Посмотрите на него! — всплеснула руками тетка Люба. — С родни бумажки требует! Как с чужих! Позор-то какой!
— У нас не принято давать деньги в долг родственникам под расписку! — заявила тёща ледяным тоном, в котором звенели истеричные нотки. — Это оскорбление! Ты меня за мошенницу держишь? Я тебя в дом пустила, дочь отдала, а ты мне — бумагу?
— Если вы собираетесь отдавать, то подпись вас ни к чему не обязывает, кроме возврата, — парировал Урбан.
— Тая! — возмутилась Галина Петровна, поворачиваясь к дочери. — Ты слышишь, как твой муж меня унижает? Скажи ему! Или ты тоже считаешь, что мать тебя оберет?
Давление в комнате подскочило до критической отметки. Анатолий, вернувшийся с балкона и не разобравшийся в ситуации, гаркнул: «Да что вы, в самом деле, по рукам ударили и всё!» — но его зашикали.
Урбан посмотрел на Таисию. Сейчас решалось всё.
***
Таисия сидела неподвижно. Взгляд её был направлен в тарелку с салатом «Мимоза». Она чувствовала, как на неё смотрят эти лица — лица людей, с которыми её связывала кровь, но не дух. Она вспомнила вчерашний объект: старый подвал, кишащий крысами. Крысы тоже были семьей. Они защищали свою территорию, ели вместе, спали вместе. Но они разносили чуму.
Гнев поднимался в ней не горячей волной, а ледяным кристаллом. Это был профессиональный навык — видеть проблему, изолировать её и уничтожать. Она годами терпела. Терпела упреки, что не того выбрала, что не так одевается, что мало зарабатывает, хотя именно её деньги часто затыкали дыры в бюджете матери.
Она подняла глаза. В них не было ни страха, ни покорности. В них был холодный расчет дезинфектора, оценивающего степень заражения.
— Мам, — голос Таисии прозвучал тихо, но в ватной тишине комнаты каждое слово падало, как гиря. — А почему ты боишься подписать?
Галина Петровна поперхнулась воздухом.
— Что? Ты... ты на его стороне? Дочь?
— Я на стороне логики, — Таисия медленно встала. Она оперлась руками о стол, нависая над блюдами. — Давай вспомним, мама. Две тысячи десятый год. Ты взяла у дяди Толи пятьдесят тысяч на «бизнес». Вернула?
Анатолий в углу крякнул и отвел глаза.
— Ну, там, понимаешь, прогорело... — пробормотал он.
— Не вернула, — констатировала Таисия. — Две тысячи пятнадцатый. Ты просила у Марины на лечение зубов. Марина, ты получила свои деньги назад?
Марина покраснела и уткнулась в тарелку.
— Мы потом сочлись... вещами... — промямлила она.
— Старыми шубами, которые моль поела? — уточнила Таисия с безжалостной точностью. — Я помню тот скандал. А теперь этот участок. Мама, какой участок? У тебя долг по коммуналке за полгода висит, я вчера видела квитанцию в прихожей, пока раздевалась.
Лицо Галины Петровны пошло багровыми пятнами.
— Как ты смеешь рыться в моих вещах!
— Ты растила меня как инвестицию, — отрезала Таисия. Злость в ней обрела форму четкого плана действий. — Ты не собираешься отдавать эти деньги. Никогда. Ты возьмешь их, купишь какую-нибудь ерунду, чтобы пустить пыль в глаза соседкам, а Урбан будет выплачивать долг своему отцу.
— Да подавитесь вы своими деньгами! — закричала теща, вскакивая. — Вон отсюда! Ноги вашей чтобы здесь не было!
Урбан начал убирать конверт, но Таисия остановила его руку.
— Нет, подожди. Мы ещё не закончили.
Она обвела взглядом затихших родственников.
— Вы все здесь сидите и киваете. Вы знаете, что она не отдаст. Но вы поддерживаете этот спектакль, потому что боитесь, что она переключится на вас. Что она начнет требовать деньги у вас. Вам удобно, что дойная корова — это мы с Урбаном.
Она повернулась к матери. Галина Петровна тяжело дышала, держась за сердце — её коронный номер.
— Театральную паузу можно не держать, скорая не приедет, я знаю твое давление, оно в норме, — холодно заметила Таисия. — Ты сказала, у нас не принято брать расписки? Отлично. Значит, у нас не принято и давать деньги.
Урбан увидел в глазах жены нечто новое. Это была не просто злость. Это была свобода. Она сжигала мосты, но не в панике отступающей армии, а как инженер, отсекающий путь распространения пожара.
— Урбан, убери деньги, — скомандовала Таисия. — Мы уходим.
— Ты пожалеешь! Ты одна останешься! — кричала вслед мать, теряя остатки «светского» лоска. — Кому ты нужна без семьи?!
— У меня есть семья, — Таисия взяла мужа под руку. — И она начинается не с грабежа.
***
Они спустились по лестнице молча. Лифт не работал, и гулкие шаги в подъезде звучали как удары молотка. Выйдя на улицу, они оказались в сквере. Вечерний воздух был свежим, контрастирующим с удушливой атмосферой квартиры.
Урбан чувствовал, как адреналин медленно покидает кровь. Он ожидал скандала, слез, уговоров. Он был готов защищать Таисию. Но она защитила их обоих. И сделала это с пугающей эффективностью.
— Ты как? — спросил он, когда они подошли к машине.
Таисия глубоко вдохнула. Она смотрела на окна четвертого этажа, где всё ещё горел свет и, вероятно, продолжалось бурное обсуждение её «предательства».
— Знаешь, — сказала она задумчиво, — в моей работе самое сложное не яд распылить. Самое сложное — найти гнездо. Когда находишь матку, колония распадается или мигрирует.
— Думаешь, они отстанут?
— Нет, — она усмехнулась, и эта улыбка была злой, но живой. — Они будут звонить, проклинать, жаловаться всей родне до седьмого колена. Но денег они больше не попросят. Они боятся.
— Чего?
— Правды. Я сегодня нарушила их главный закон: сор не выносить из избы. Я показала, что знаю про долги всех остальных. Я теперь опасна. Я — свидетель обвинения.
Урбан открыл дверь машины.
— У отца в мастерской есть отличный сейф. Вернем деньги завтра.
— Вернем, — кивнула Таисия. — А на Алтай всё-таки полетим. И телефоны там не ловят.
Она села в машину. Урбан завел двигатель. Он посмотрел на профиль жены, освещенный фонарями. Она казалась ему сейчас красивее, чем когда-либо. Не покорная жертва, а человек который способен отсечь гнилую часть плоти, чтобы спасти организм.
Галина Петровна ошиблась. Она думала, что гнев — это истерика. Она не знала, что гнев бывает холодным, как медицинская сталь, и расчетливым, как смета на капитальный ремонт. И этот расчет оказался не в её пользу. Урбан вырулил со двора, оставляя позади дом, где родственные связи измерялись купюрами, а любовь — способностью терпеть унижение. Больше они в эту игру не играют.
Автор: Анна Сойка ©