рассказ. Глава 3.
В доме Фёдора пахло свежей побелкой и тревогой.
Аксинья, решив выбить дурь из сына трудом, затеяла большую уборку, подняв пыль столбом. Матвейка, чихая от известки, уцепился за отцовскую телогрейку:
— Тятя, возьми с собой! На тракторе прокатишь! В поле!
В его глазах стояла такая мольба, что Фёдор, обычно непреклонный, кивнул.
Мальчик, сидя рядом с отцом на железном сиденье, впитывал ветер и простор, и его сердце, не знавшее ещё взрослых преград, распахнулось навстречу миру.
А в поле, среди покосившихся под жарким солнцем баб, он её увидел. Тоня.
Она, сгорбившись, вязала снопы, и солнце играло в её растрёпанных прядях.
Матвей, не раздумывая, спрыгнул на ходу и побежал к ней, крича на весь луг:
— Тётя Тоня! Тётя Тоня!
Она выпрямилась, отводя рукой волосы со лба, и увидела бегущего к ней мальчишку с лицом, сияющим от восторга.
И странное чувство — тёплое, щемящее и пугающее — кольнуло её под сердце.
Это был не просто ребёнок. Это была частица того мужчины, который и пугал, и притягивал её.
Она опустилась на корточки, и мальчик, запыхавшийся, влетел в её объятия, доверчиво прижавшись щекой к её плечу.
Фёдор, заглушив мотор, наблюдал за этой сценой издалека.
И в его окаменевшей душе что-то дрогнуло — не ревность, а благодарность. Его сын мог дарить то, чего не мог он сам — простую, чистую нежность.
Но для Тони это внезапное доверие стало новой загадкой.
Она ловила себя на том, что её мысли всё чаще возвращаются не к Степану с его грубой ревностью, а к Фёдору.
К его молчанию. К его тяжёлому, полному неизбывной тоски взгляду. Она боялась этого интереса, стыдилась его, но вырвать из сердца этот колючий чертополох чувств уже не могла.
Он пугал её своей силой и своей болью, но в этом страхе была какая-то горькая сладость, неведомая ей прежде.
Тем временем Наталья, носящая в себе тихую, страшную месть, приперла к стенке Степана.
Загнала его в пустой сарай и, глядя ему прямо в глаза, холодно выложила:
— Я твоя. В утробе. Ребёнок твой. Теперь выбирай — или со мной, или я на весь мир крикну, как ты, жених чужой невесты, дитя подкинул мне.
И как твоя Тонечка от тебя тогда отвернётся?
Степан побледнел, потом побагровел от бессильной ярости.
Он был в капкане.
Его ревность к Тоне, и без того тлеющая, вспыхнула новым, ядовитым огнём.
И он, не в силах совладать с гневом, выместил всё на ней.
Ворвался к ней в дом, когда её родители были на сходке, схватил за плечи, тряся:
— Ты! Из-за тебя всё! Из-за твоих глаз, что на других заглядываются!
И не сдержался — ударил. Несильно, пощёчиной, но для Тони этот удар прозвучал громче любого грома.
Это был конец. Конец всем её девичьим мечтам о простом счастье.
Фёдор же, оставаясь один на один с опустевшим домом и спящим сыном, тосковал.
Но тоска эта была иной.
Раньше он тосковал по утраченному раю, по могильной плите своей старой жизни.
Теперь он тосковал по живому, по зелёным глазам, по смеху, который мог бы рассеять мрак в его душе.
Он с удивлением обнаруживал в себе чувства, которых не знал даже с Ганной.
Та любовь была ровной, ясной, как полевая дорога. Это было смятение, буря, отчаянное желание не просто обладать, а защитить, согреть, начать всё сначала — даже если для этого нужно было разломать себя до основания.
Наталья, видя его отчуждённость, пустила в ход последнее средство. Она нашла Степана пьяным, привела его к себе, отпаивала самогоном, а потом, в липком полумраке своей избы, отдалась ему с холодным, расчётливым упорством.
Это не было любовью.
Это был грязный танец двух бесстыдных , обожжённых душ, пытавшихся в чужих объятиях забыть о той, кто была для них недостижима.
А Матвей, этот тихий наблюдатель взрослых бурь, запомнил дорогу. Он сбежал от дремлющей бабки и прибежал к покосившемуся домику скотника.
Сел на завалинке и ждал. Ждал, когда выйдет та красивая тётя с добрыми глазами, которая однажды назвала его малышом.
Тоня в это время была у реки.
Она сидела на краю обрыва, над самой водой, и плакала.
Не из-за побоев Степана — от них осталась лишь горькая обида.
Она плакала от непонимания самой себя. Почему мысли о молчаливом, трагичном Фёдоре вызывали в ней не только страх, но и щемящую жалость, желание… что? Утешить? Спасти? Она боялась анализировать это чувство, но оно жило в ней, как нарыв, требуя выхода.
Вечером, когда сумерки уже густели, она пошла к колодцу за последним ведром воды.
И там столкнулась случайно с ним. С Фёдором. Они замерли друг напротив друга в сизой дымке.
Он молча взял её руку — ту самую, на запястье которой краснел синяк от пальцев Степана и она слегка поморщилась от боли.
Его прикосновение было твёрдым, но не грубым.
В его глазах стоял немой вопрос и такая бездонная мука, что у неё перехватило аж дыхание.
Она испугалась.
Испугалась не его, а себя — того, что её тело отозвалось на это прикосновение дрожью, а сердце забилось чаще. Она испуганно вырвалась, как ошпаренная, и побежала, не оглядываясь, чувствуя, как его взгляд жжёт ей спину.
Боясь оставаться с ним наедине, а ещё она боялась больше всего выдать себя.
Аксинья, видя, что все её планы рушатся, а сын всё больше погружается в себя, снова взялась за своё. Она рыскала по окрестным деревням, выискивая для Фёдора «нормальную» вдовушку или разведёнку, твёрдо веря, что новая женщина сможет выбить из его головы все эти «дурости».
Но самая большая опасность притаилась в доме Тони.
Степан, запутавшийся в сетях Натальи, озлобленный и пьяный, стал приходить к ней. Когда её родителей не было дома, он ломился в дверь, хватал её, прижимал к стене, его дыхание, перегаром и злобой, обжигало лицо:
— Ты моя… Всё равно моя… Никому не дам…
Она вырывалась, затыкалась в свою комнату, приставляла к двери стул, и вся её юность, которая должна была пахнуть сеном и надеждой, теперь пропиталась страхом и отвращением к нему.
А за окном, в тёмной деревенской ночи, переплетались и гасли, как блуждающие огни, другие страсти — холодная месть Натальи, безумная тоска Фёдора и тихое, неосознанное влечение Тони, которое могло стать для неё как спасением, так и новой погибелью.
Осеннее солнце, уже не палящее, а ласково-холодное, освещало огород Фёдора.
Лопата с хрустом входила в плотную, ещё не отдохнувшую землю, переворачивая пласты.
Матвей, серьёзный и сосредоточенный, копался рядом маленькой лопаткой, выковыривая картофелины, похожие на заспанных бурых кротов.
Работа шла в тишине, нарушаемой только хриплым дыханием мужчины и звонким сопением мальчика.
Но в голове Фёдора царил хаос. Каждый удар лопаты о камень отзывался в висках, и за этим звоном вставал её образ.
Не конкретный, а составной: солнечный зайчик в зелёных глазах, испуганный вздох у колодца, тонкая шея, запрокинутая назад при смехе в стогу.
Он пытался загнать эти мысли в самый тёмный угол сознания, но они, как упрямые кроты, вылезали наружу с каждой новой бороздой. «Зачем? — безжалостно спрашивал он себя.
— Тебе сорок. Она — дитя. Тебе — ад. Ей — целая жизнь». Но сердце, очнувшееся от долгой спячки, не слушало доводов. Оно ныло глухой, непрекращающейся болью желания.
Тень, упавшая на свежевскопанную землю, заставила его вздрогнуть.
Он поднял голову.
На краю огорода стояла женщина. Одна из тех, кого подыскала мать, — Марья, вдова из соседней деревни, полноватая, с лицом, ещё не утратившим румянец.
На ней была тесная кофта, и она, опершись на забор, выпятила грудь, явно рассчитывая на эффект.
— Ой, Фёдор Никитич, трудяги! — голос у неё был густой, медовый. — И сыночек-то какой у вас помощник! А у меня одной сил не хватает, картошку выкопать…
Может, поможете, а я вас зато пирогом с ливером угощу? Пирог — знатный!
Она смотрела на него оценивающе, без стеснения.
В её взгляде читалась простая, животная готовность и расчёт.
Она видела крепкого, ещё молодого мужика с домом и хозяйством, и это был её шанс.
Фёдор почувствовал тошнотворную волну.
Эта наглая, приземлённая доступность была полной противоположностью тому трепетному, страшному чувству, что жило в нём. Он буркнул, не глядя:
— Некогда. Своё не управим.
И с новой яростью вонзил лопату в землю, демонстративно отвернувшись.
Женщина, фыркнув, ушла, но её визит оставил после себя неприятный, жирный след.
Тем временем Степан, окончательно запутавшись в сетях Натальи и собственной ревности, стал похож на затравленного волка.
Он избегал Наталью, её взгляд, её намёки на беременность, которые становились всё явственнее.
Но от этого его мания только росла. Он не жил — он караулил. Прятался за углом сарая, когда Тоня шла на работу. Сидел в кустах у реки, куда она ходила по воду.
Его любовь выродилась в болезненную одержимость, а её объект даже не подозревал, что за каждым её шагом следят горящие безумием глаза.
И в один из таких дней Тоня, возвращаясь со склада, столкнулась на узкой тропке не со Степаном, а с Матвеем.
Мальчик сидел на корточках у забора и что-то сосредоточенно чертил палкой на земле. Увидев её, он не бросился с криком, а тихо улыбнулся.
— Здравствуй, — сказал он, как взрослый.
— Здравствуй, Матвей, — ответила она, и неожиданная теплота разлилась по её груди.
Здесь, с ним, она не чувствовала страха. Только странную, печальную нежность.
Она присела рядом, спросила, что он рисует. На минуту мир стал простым и ясным.
Но простота была обманчива. Судьба свела их снова, на этот раз в полумраке зерносклада.
Фёдор привёз на телеге последний обмолоченный хлеб.
Тоня, подметавшая пол, услышала скрип двери и обернулась.
Увидев его, она замерла, как птица перед змеёй. Он был один. Они были одни в этом огромном, пыльном помещении, где пахло соломой, зерном и тишиной.
Он смотрел на неё. Молча.
Шаги его гулко отдавались по дощатому полу. Она отступала, пока спиной не уперлась в холодную стену из мешков.
Он приблизился, его дыхание стало слышно. В его глазах бушевала буря — тоска, желание, отчаяние.
Он поднял руку, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, и коснулся её щеки. Она вздрогнула, но не оттолкнула.
Внутри неё всё кричало, металась между страхом и чем-то иным, тёплым и запретным. Он попытался обнять её, притянуть к себе.
— Нет… — вырвалось у неё шёпотом, и она слабо упёрлась ладонями в его грудь.
Но в этом «нет» была не сила, а мольба. Она боялась его.
И боялась себя — того, что её тело, вопреки воле, жаждало этой близости, этого поцелуя, который мог стать и падением, и спасением.
Он почувствовал её дрожь, её сопротивление, и остановился.
Его руки опустились. Он отступил на шаг, и в его взгляде появилось что-то вроде стыда и прощания.
Не сказав ни слова, он развернулся и вышел, оставив её одну в пыльной полутьме, с бешено колотящимся сердцем и слезами стыда на глазах.
А ночью в доме Фёдора случилось кощунство. Та самая Марья, с согласия Аксиньи, осталась ночевать, «погода, мол, испортилась».
Её уложили в горнице, а Фёдор, как всегда, забился в свой чулан.
Глубокой ночью, когда дом погрузился в сон, дверь скрипнула.
В тесное, пропахшее кожей и махоркой пространство вплыл тёплый, женский силуэт в одной нижней рубахе.
Он спал тревожно, ему снилась Тоня. Её смех, её глаза. И когда мягкое, настойчивое тело прижалось к нему, когда губы коснулись его губ, а рука легла на грудь, его сознание, еще спящее, поддалось иллюзии. «Тоня…» — прошептало что-то внутри. Он ответил на поцелуй, его руки, тяжелые от сна, обняли её, потянулись к пышной, чужой груди…
И в этот миг его нос уловил запах. Не девичий, свежий, а густой, приторный — дешёвого мыла, пота и чего-то ещё, кухонного, жирного. Он открыл глаза. В узкой полосе лунного света, падающей из окна, он увидел не тонкие черты и зелёные глаза, а раскрасневшееся, с хитрой улыбкой лицо вдовы Марьи.
Отвращение, острое и физическое, поднялось у него в горле. Он резко оттолкнул её, с такой силой, что она ахнула и шлёпнулась на глиняный пол.
— Вон! — прохрипел он, голос сорвался на животный рык. — Вон отсюда, тварь!
Она, бормоча что-то обиженное, попятилась к двери.
Фёдор сел на кровати, схватившись за голову. Тело его било мелкой дрожью. Не от возбуждения, а от осквернения.
Он чуть не совершил подмену.
Чуть не осквернил единственный чистый, хоть и безумный, образ в своей душе грубой, покупаной плотью. Он чувствовал себя грязным. Грязнее, чем после той драки на реке.
Луна холодно светила в окно, освещая его опустошённое лицо и тёмное пятно на полу, где только что лежало воплощение всей той пошлой, беспросветной жизни, в которую его пытались втянуть. А он хотел другого. Хотел невозможного. И эта невозможность жгла его изнутри ярче любого стыда.
Продолжение следует...
Глава 4