рассказ. Глава 4
После того случая в чулане в доме Фёдора , воцарилась новая, ледяная тишина.
Аксинья поняла всё без слов.
По тому, как сын не глядел на неё, как мыл руки после обеда до скрипа, словно пытаясь смыть не грязь, а память о прикосновениях.
По тому, как Марья утром ушла, не прощаясь, с поджатыми губами. Мать перестала вовсе докучать.
Перестала приводить женщин.
Её старые, цепкие руки опустились. Она видела: сын избрал свой путь страдания, и на этот раз ему не нужна была даже видимость спасения.
Она молча ухаживала за внуком и варила щи, а в её глазах поселилась усталая покорность судьбе.
Матвейка же нашёл своё спасение сам.
Его маленькие ноги, казалось, сами несли его по пыльной дороге к покосившемуся дому скотника. Он не спрашивал разрешения.
Он просто приходил и садился на завалинку, пока Тоня не выходила. Она не гнала его.
В его детской, не знающей лицемерия привязанности была та самая чистота, которой так не хватало в её собственной жизни, полной страха и смятения.
Он приносил ей камешки, показывал, как свистит в травинку. И однажды, когда она, смеясь, поправила ему волосы, он вдруг обнял её за шею и прошептал прямо в ухо, горячо и доверчиво:
— Будь моей мамой. Пожалуйста.
Слова эти повисли в воздухе, острые и невыносимые.
Тоня замерла. В её сердце, и без того разрывающемся от противоречий, эта детская мольба отозвалась такой болью и такой нежностью, что она едва сдержала слёзы.
Она не ответила. Только крепче прижала его к себе, чувствуя, как этот мальчик и его отец сплелись в её душе в один тугой, болезненный узел.
А на деревню, как тяжёлый, громовой раскат, обрушилась новость.
Наталья больше не могла скрывать. Её живот, округлившийся под просторной кофтой, стал говорить сам за себя.
Она не стала дожидаться перешёптываний за спиной.
С холодной, отточенной ненавистью явилась к родителям Степана. Встала посреди их горницы, положила руки на свой живот и сказала громко, чётко, чтобы слышали соседи через тонкие стены:
— Ваш сын отец моего дитя! Пока его невеста ему глазки строили, он со мной ребёнка завёл. Теперь пусть женится. По-хорошему.
Тишина в доме лопнула, как натянутая струна.
Мать Степана ахнула, отец слегка даже побледнел.
Скандал вырвался за стены дома и покатился по деревне, подпитываясь новыми, сочными подробностями.
Степан стал изгоем вдвойне: и ревнивый дурак, и соблазнитель.
Именно в этот день, когда воздух звенел от сплетен, Фёдор, уставший и мрачный, ушёл в дальнее поле, где ещё не был убран подсолнух.
Он прилёг в тени у оврага, закрыв глаза, но не от усталости, а чтобы хоть на миг выключить карусель мыслей.
И не заметил, как с другой стороны пригорка, укрывшись в алом море калины, прилегла Тоня. Она пришла сюда плакать, чтобы никто не видел. Уснула, истекшая слезами.
Фёдор, поднявшись, увидел её. Она спала, беззащитная, с заплаканными ресницами, с пухлыми, чуть приоткрытыми губами.
И в нём что-то оборвалось.
Вся его воля, весь разум рухнули под натиском слепого, безумного желания.
Он, как во сне, опустился рядом на колени. Наклонился. Не удержался и коснулся её губ своими. Тепло, сухо, нежно.
Она проснулась мгновенно.
Открыла глаза и увидела его лицо в сантиметре от своего.
Испуг, стыд, ярость — всё смешалось в ней в один клубок.
Она резко оттолкнула его, пытаясь встать.
— Не трогай! Уйди! — но голос был хриплым, без сил.
Она отползала от него, а внутри бушевала страшная буря.
Её тело, предательское, помнило этот поцелуй.
Оно дрожало не только от страха, но и от дикого, запретного возбуждения, от которого кружилась голова.
Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, лишь бы не сделать то, о чём кричала каждая клеточка, — не потянуться к нему, не прижать его к себе, не ответить.
Она боялась, что если обнимет, то уже никогда не отпустит — ни его, ни эту пропасть, в которую он её тянул.
Глухой ночью в жизни девушки случился кошмар.
Степан, затравленный, пьяный от безысходности и злобы, пробрался в дом Тони.
Он знал, что родители уехали к родне.
Он влез на сеновал, где она спала. Луна, хищный серп, освещала её фигуру под тонкой простынёй.
Она проснулась от странной прохлады и прикосновений.
Её сознание, затуманенное сном, не сразу поняло, что происходит.
Она видела его потное лицо над собой, чувствовала его грубые, жадные ладони на своей маленькой, нежной груди, его пьяное дыхание, его губы, которые целовали её шею, плечи, губы.
Она была сонной, податливой, и её тело, обманутое близостью и страхом, на миг отозвалось…
Но тут снизу громко скрипнула дверь — вернулись соседи. Резкий звук, как удар хлыста, вернул Степана к реальности.
Он замер, слушая. А Тоня, воспользовавшись его замешательством, вырвалась от него с тихим, животным всхлипом. Она скатилась с сенника, обезумев от ужаса и стыда, выбежала в ночь.
Бежала по холодной земле, не чувствуя ног, а за спиной, в темноте сарая, оставался Степан — потный, дрожащий, с пустотой в глазах и с горьким вкусом почти-осуществлённого насилия во рту.
Он остался один, сжимая в кулаке клочок её разорванной сорочки, понимая, что перешёл черту, за которой нет возврата ни для неё, ни для него самого. А где-то вдали, в чёрной воде реки, отражалась та самая луна, холодная и равнодушная ко всем человеческим трагедиям.
Наталья все- таки добилась своего.
Родители Степана, сломленные позором и упрямой волей невестки, давшей им внука ещё до венца, дали согласие.
Брак был не радостью, а тяжёлой, неизбежной необходимостью.
Но для Натальи это была победа. Она ходила по деревне с уже заметным животом, и в её глазах горел не материнский свет, а холодное, самодовольное торжество.
У неё был молодой, сильный муж и законный ребёнок в утробе.
Она вырвала свой жребий из лап судьбы, пусть и окровавленными руками. И была «счастлива» — настолько, насколько может быть счастлива душа, выбравшая месть вместо любви.
Вести о скорой свадьбе долетели и до дома Фёдора.
Аксинья, услышав, долго молчала, а потом вздохнула — глубоко, как будто выдыхая многолетнюю каменную тяжесть.
Она подошла к сыну, который чинил хомут в сенях, и, не глядя на него, сказала:
— Ладно. Будь по-твоему.
Женись на ком сердце лежит. Только чтоб внука моего в обиду не дали.
Это было не благословение. Это было перемирие. Признание его права на свою, отдельную, пусть и непонятную ей, жизнь.
А сердце Фёдора в это время уже не принадлежало ему полностью.
Оно давно ушло вслед за зелёными глазами, которые теперь всё реже появлялись на улице.
И вот однажды, когда опустились ранние осенние сумерки, в его двор вошёл Матвей.
Он вёл за руку Тоню. Мальчик был серьёзен и исполнен важной миссии.
— Она меня укладывать будет, — заявил он отцу. — Бабка у тётки Марфы ночует.
Тоня, бледная, с тёмными кругами под глазами, пыталась улыбнуться. Она уложила Матвея, спела ему ту самую, бесконечную песню, от которой он моментально уснул, уткнувшись носом в её руку. И, убедившись, что он спит, собралась уходить тихой тенью.
Но на пороге её остановил он.
Фёдор вернулся, замёрзший, пропахший вечерней сыростью.
Увидев её в своём доме, в полумраке, освещённую лишь дрожащим пламенем лучины, он замер. А потом, словно не владея собой, перегородил ей дорогу.
Не сказав ни слова, обнял её за талию — легко, но так, что отступить было невозможно.
— Не уходи, — его голос прозвучал хрипло, как будто он долго не пользовался им. — Тоня… Я… без тебя жить не могу. Люблю. Грех это, безумие — не знаю. Но так есть.
Он выдохнул признание, которое годами давило ему грудь. Он не просил ничего. Он просто констатировал факт, как констатируют восход солнца или приход зимы.
Она задрожала в его объятиях.
Не от страха теперь. От осознания. Она понимала, что любит.
Этого сумрачного, изломанного мужчину с глазами, полными вечной вины и нежности к сыну.
Любит его молчаливую силу, его боль, даже его невозможную, запоздалую страсть.
Но боялась этой любви. Боялась, потому что за ней маячили тени: тень Натальи, тень Степана, тень той ночи у реки, которая навсегда разделила её жизнь на «до» и «после».
А за дверью, притаившись в темноте сеней, стояла Аксинья.
Она вернулась раньше. И подслушала.
Услышала сдавленное признание сына и тишину в ответ.
И впервые за многие годы в её сухом, практичном сердце шевельнулось не раздражение, а что-то вроде горькой жалости. К ним обоим. Она развернулась и бесшумно ушла в свою горницу, оставив их наедине с их сложной, выстраданной правдой.
На следующий день в поле, среди баб, Тоня увидела Наталью. Та, уже с большим, круглым животом, с важным видом таскала сено, явно щеголяя своим положением.
А потом подошёл Степан.
Не прежний, яростный и неистовый, а какой-то придавленный, будто сплюснутый тяжестью принятого решения.
Он молча взял у Натальи вилы и принялся за работу, а она села на стог, положив руки на живот.
Он изредка поглядывал на неё, и в его взгляде не было любви — было что-то вроде усталой ответственности.
Он трогал её живот, уже не как любовник, а как хозяин, проверяющий свою собственность. Скоро станет отцом. Эта мысль, казалось, не радовала, а хоронила в нём последние искры того парня, каким он был раньше.
И бабы в поле, перешёптываясь, уже не осуждающе, а с любопытством поглядывали на Тоню.
Степан почти женат. Значит, дорога свободна. «Когда же, — шептались они, — Фёдор-то свою пару приведёт? Уж больно они друг на друга глядят, словно заблудившиеся».
А потом пришёл дождливый день. Холодный, тоскливый, когда небо слилось с землёй в серую, мокрую пелену.
Фёдор, проходя мимо дальнего покоса, увидел знакомый стог. И что-то ёкнуло в сердце. Он направился туда, уже зная, что найдёт её. И нашёл.
Тоня сидела в глубине сенного гнезда, дрожа от холода и от чего-то иного.
Увидев его, она не вскочила, не убежала.
Она просто подняла на него глаза — огромные, зелёные, полные такой ясной, немой тоски и такой же ясной, немой любви, что все слова стали ненужны.
Она больше не могла скрывать. Ни от него, ни от себя.
Он вошёл внутрь, и сырая темнота сомкнулась над ними. Не было страсти той ночи у реки.
Было медленное, бережное, невероятно нежное узнавание. Он согревал её холодные руки своим дыханием, целовал мокрые от слёз ресницы, а она, наконец, перестав бояться, прижалась к его груди, слушая ровный, сильный стук его сердца — того самого сердца, что так долго было мёртвым и теперь билось только для неё и для их мальчика.
Их свадьба была тихой.
Без гуляний, без разудалых песен. Просто венчание в старой, пропахшей ладаном сельской церкви, где свечи трепетали в потоках осеннего воздуха.
Фёдор стоял прямой и серьёзный, Тоня — в простом белом платье, с венком из позабытых-цветов на темных волосах.
Но когда батюшка обвёл их вокруг аналоя, их взгляды встретились, и в них не было ни тени сомнения. Только покой. Только принятие.
А самым счастливым в тот день был Матвей.
Он стоял рядом, крепко сжимая руку своей новой мамы, и его лицо сияло таким чистым, безоговорочным восторгом, что даже суровая Аксинья смахнула украдкой слезу.
У него теперь была мама. Не на фотографии. Наяву. Та, которая пела колыбельные, у которой были добрые зелёные глаза и которая смотрела на его тятю так, словно он был самым главным чудом на этом белом свете.
Они вышли из церкви под хмурым небом, но для них оно казалось бездонным и светлым.
Фёдор взял на руки Тоню, чтобы перенести через порог их общего дома, а Матвей, смеясь, бежал впереди, разбрасывая под ноги пригоршни зерна, которое ему дала бабка — «на счастье, на богатство, на долгую жизнь».
И зерна эти, падая на сырую землю, будто давали обещание. Обещание трудной, но своей, настоящей жизни, где любовь пришла не первой, не лёгкой, но самой прочной — выкованной в горниле страдания, прощённая детским доверием и принятая, наконец, как дар, которого никто из них уже не смел и надеяться получить.
. Конец