Она судорожно дернула рукой, скинув одеяло на пол. Грохот разбудил Игоря. Он вскочил.
— Лера? Что такое?
Он щелкнул выключателем. Резкий свет ударил в глаза. Игорь увидел ее. Она сидела на кровати, согнувшись вдвое, одна рука судорожно вцепилась в майку в области сердца, другая искала опору. Лицо было пепельно-белым, губы синеватыми. Глаза, полые от ужаса, смотрели на него, умоляя о помощи, которую нельзя было произнести.
— Лера! Боже! — Он бросился к ней, схватил за плечи. — Что с тобой?!
Она лишь беззвучно пошевелила губами, пытаясь втянуть в себя хоть глоток воздуха. Игорь тряс ее, потом вдруг опомнился, побежал на кухню, налил стакан воды, но понял, что это бессмысленно. Он вернулся, сел рядом, обнял ее.
— Дыши, Лер, дыши! Слушай меня! Глубоко! Со мной! Вдох! — он сам начал дышать преувеличенно глубоко и громко, пытаясь задать ей ритм.
Прошло несколько вечных минут. Постепенно, мучительно, железный обруч ослаб. Воздух тонкой, жгучей струйкой пошел в легкие. Потом еще. Потом глубже. Лера судорожно глотнула, закашлялась. Цвет, мерзкий, землистый, стал медленно возвращаться к ее щекам. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, охватила все ее тело.
— Что это было? — голос Игоря дрожал. — Сердце? Вызову скорую!
Она покачала головой, все еще не в силах говорить. Потом прошептала:
— Не… скорая. Не сердце.
— Тогда что?!
Она посмотрела на него. В ее глазах, еще влажных от панического ужаса, не было слез. Там была пустота. Глубокая, бездонная пустота, в которой тонули все слова, все объяснения.
— Со мной… — она с труда выговорила, — что-то не так.
Она сказала это тихо, но в тишине ночной комнаты эти слова прозвучали громче любого крика. Это была не жалоба. Это был диагноз. Диагноз всему, что с ней происходило. Всей этой войне, которая велась не на полях сражений, а в ее собственной нервной системе, в ее легких, в ее сердце, которое сейчас бешено колотилось, пытаясь нагнать упущенный воздух.
Игорь смотрел на нее, и в его глазах, наконец, мелькнуло нечто большее, чем раздражение или усталость. Мелькнул настоящий, животный страх. Страх за нее. Он увидел не жену, которая капризничает или преувеличивает. Он увидел человека, который был на грани. Грани того, что он отказывался видеть все эти месяцы.
Он обнял ее крепче, прижал к себе. Она не сопротивлялась, ее тело было безвольным, как у ребенка.
— Все, хорошо, все, — бормотал он. — Я здесь. Все будет хорошо.
Но в его словах не было уверенности. Была только растерянность. И впервые — сомнение. Тихий, робкий вопрос, пробившийся сквозь годами выстроенную стену: «А что, если с ней правда что-то не так? И если это так… то почему?»
Они просидели так до самого утра, пока за окном не посветлело. Лера, наконец, уснула беспокойным, поверхностным сном. Игорь не спал. Он смотрел на ее осунувшееся, бледное лицо и думал. Думал о разбитом блюдце, о словах Галины Петровны, о материном сообщении. И впервые эти мысли не выстраивались в привычную схему «мама страдает — Лера неосторожна». Они начали складываться в какую-то другую, тревожную и неясную картинку. Картинку, в центре которой была его жена, задыхающаяся от тишины.
***
Тот панический рассвет оставил после себя тяжелое, липкое послевкусие. Игорь настаивал на визите к врачу. Лера отказывалась.
— Это был просто приступ паники. От усталости.
— От усталости не задыхаются, — упрямо твердил он. — Нужно проверить сердце, щитовидку, нервы. Все.
Его настойчивость была новой, непривычной. В ней не было прежней раздраженной покорности судьбе. Была тревога, граничащая с виной. Он видел, как тает Лера. Как тени под глазами становятся глубже, как она вздрагивает от неожиданных звуков. И впервые за долгое время его внимание было приковано не к матери, а к жене.
Он сам записал ее к терапевту в хорошую частную клинику, настоял на комплексном обследовании. «Кардиограмма, анализы, УЗИ, консультация невролога. Все, что нужно».
Они ехали в клинику в понедельник утром. Лера молчала, глядя в окно. Она боялась. Не боли или диагноза. Она боялась, что врачи ничего не найдут. Что ее тело окажется здоровым, и тогда ее страдания, ее ночной кошмар, станут лишь «истерикой», «преувеличением», чем-то, что можно будет снова отбросить, как когда Игорь отмахивался от ее слов.
Прием у терапевта, женщины лет пятидесяти с внимательным, усталым взглядом, был долгим.
— Опишите ощущения.
— Трудно дышать. Будто обруч на груди. Сердце колотится. Паника, страх смерти.
— Когда это случилось впервые?
— Недавно. Ночью.
— А до этого? Головные боли? Бессонница? Раздражительность?
— Да, — тихо сказала Лера. — Все это было.
— Стрессы в последнее время?
Лера посмотрела на Игоря, который сидел рядом на стуле, склонив голову. Он смотрел в пол.
— Да, — снова сказала она. — Семейные.
Врач кивнула, ничего не спрашивая. Она выписала направления. Весь день они провели в клинике, сдавая кровь, проходя аппараты. Лера лежала под холодными датчиками УЗИ, слушала, как ее сердце стучит на кардиограмме ровно, без патологий. Каждый чистый результат был для нее маленьким поражением.
В заключительный кабинет невролога они зашли уже под вечер. Молодой мужчина с умными глазами за экраном монитора изучил все бумаги.
— Физически вы абсолютно здоровы, — заключил он. — Сердце в норме, гормоны в порядке, органы без изменений.
— Тогда что это было? — спросил Игорь, и в его голосе прозвучало отчаяние.
— Паническая атака. Классический случай на фоне хронического стресса и тревожного расстройства. — Невролог посмотрел на Леру. — Вы давно живете в состоянии напряжения?
Она кивнула, не в силах говорить.
— Организм не может бесконечно выдерживать давление. В какой-то момент психика дает сбой, и тело реагирует вот так — как на реальную угрозу жизни. Это не симуляция. Это очень реальные, мучительные симптомы. Но их причина — не в теле. Она здесь. — Он постучал пальцем по виску, а потом положил ладонь на грудь, в область сердца. — И здесь.
Он выписал легкие успокоительные и дал направление к психотерапевту.
— Лекарства снимут остроту, но не решат проблему. Нужно разбираться с источником стресса. Менять ситуацию или свое отношение к ней.
Выходя из кабинета, Лера чувствовала себя опустошенной. «Хронический стресс». Это звучало как приговор ее браку, ее жизни. Но это был диагноз, который можно было предъявить. Документальное подтверждение того, что с ней «что-то не так» было не надуманным.
В машине Игорь долго молчал, сжимая руль.
— Значит, это все… из-за нервов.
— Из-за нервов, — повторила Лера.
— И источник стресса… семейные проблемы, — он произнес это как чужую, неудобную фразу.
— Да, Игорь. Семейные.
Он резко повернул голову к ней.
— И что мне делать? Развести тебя с мамой? Посадить на разные планеты? Я же не могу ее бросить!
В его голосе снова зазвучала знакомая нота беспомощного раздражения.
— Я и не прошу тебя ее бросать, — тихо сказала Лера. — Я прошу тебя увидеть. Увидеть, что происходит. Со мной.
Он выдохнул, откинулся на спинку сиденья.
— Я видел. В ту ночь я видел. Мне страшно стало, Лер. По-настоящему.
Он замолчал. Молчание было густым, но в нем уже не было прежней ледяной стены. В нем была трещина.
Когда они вернулись домой, на телефоне Игоря уже мигало три пропущенных вызова от «Мама». Он посмотрел на экран, потом на Леру.
— Не отвечай, — сказала она. Не как приказ, а как просьбу. Усталую, почти без надежды.
— Она будет волноваться, если я долго не буду на связи.
— Игорь, мы только что из клиники. У меня «хронический стресс». Мне сегодня нужен покой. Хотя бы один вечер.
Он колебался. Борьба на его лице была мучительной. Наконец, он отправил короткое смс: «Все в порядке, мам. Занят. Позвоню позже».
Они провели вечер тихо. Игорь, вопреки привычке, не полез в ноутбук. Он сварил гречневую кашу, которую Лера почему-то любила с детства. Они смотрели старый, ни к чему не обязывающий фильм. Физически Лера была рядом с ним. Но мыслями она была в той клинике, где слова врача о «источнике стресса» висели в воздухе тяжелым, неразрешенным вопросом.
Перед сном телефон Игоря все же зазвонил. Он взглянул — снова «Мама». Он отвернул звук и положил аппарат экраном вниз на тумбочку. Это был маленький, почти незаметный жест. Но для Леры он значил больше, чем все сегодняшние слова.
На следующее утро Игорь ушел на работу, сказав, что вернется пораньше. Лера осталась одна. Тишина в квартире теперь пугала ее. Каждая тихая секунда напоминала о том, как эта тишина может взорваться внутри нее паникой. Она пыталась работать, но буквы расплывались перед глазами.
В середине дня раздался звонок в дверь. Лера вздрогнула. На пороге стоял курьер с огромным букетом роз. Белых, дорогих, в изящной бумаге.
— Вам, — улыбнулся парень.
Лера, ошеломленная, взяла тяжелую охапку цветов. Аромат был пьянящим и немного удушающим. На маленькой открытке, приколотой к стеблю, был изящный, знакомый почерк: «Ларисе, с пожеланием скорейшего выздоровления и примирения. Любящая вас, Т.С.».
Это был удар ниже пояса. Тамара Степановна уже знала. Игорь сказал ей. Или Галина Петровна проведала. И теперь это — публичная демонстрация доброй воли. «Смотрите, все, я — любящая свекровь, я дарю цветы больной невестке! А она… а она просто истеричка со стрессом».
Лера поставила букет в вазу. Розы распускались, огромные, белые, как саван. Они казались ей похоронными. Она не могла смотреть на них.
Вечером Игорь действительно вернулся рано. Увидел розы, и его лицо смягчилось.
— Мама передавала? Красивые.
— Да, — коротко ответила Лера. — Очень красноречивые.
— Что?
— Ничего.
Он хотел что-то сказать, но его телефон зазвонил. Он взглянул и нахмурился.
— Алло? Мам, я дома. Да, получили, спасибо. Очень красивые.
Он слушал, и его лицо постепенно затягивалось тучами.
— Что? Когда?.. Сейчас?.. Хорошо, я еду. Сиди, не двигайся, вызови скорую!
Он бросил телефон на диван и схватился за куртку.
— Что случилось?
— У мамы давление. За 200. Скорую она не хочет вызывать, говорит, подождет меня. Галя Петровна сейчас с ней, но ей тоже плохо, у нее свои болячки. Поеду.
Лера почувствовала, как все внутри нее снова сжалось.
— Игорь, если давление 200, нужно вызывать скорую, а не ждать тебя через весь город!
— Она боится скорую! Ты не понимаешь? Она паникует! Я должен быть там!
— А я? — сорвалось у Леры. — У меня вчера была «паника», и ты отвез меня к врачам. У нее «паника» — и ты мчишься через весь город? Вызови им такси, пусть едут в больницу!
— Не могу я ей отказать, когда у нее такое давление! — крикнул он, уже в дверях. — Ты же сама видела, что у тебя нервы! Может, и у нее все от нервов, но она не молодая! Ей можно!
Он выскочил, хлопнув дверью. Лера осталась стоять посреди гостиной, рядом с белыми, насмехающимися розами. Звонок в тишине прозвучал как выстрел. Телефон Игоря, забытый им на диване, снова звонил. На экране мигало «Галина Петровна».
Лера взяла трубку. Ей нужно было сказать, чтобы вызывали неотложку.
— Алло, Игорек, ты где?!
— Галина Петровна, это Лера. Игорь уже выехал. Но вам нужно вызвать скорую, если давление действительно такое высокое…
— Да какая скорая! — в трубке послышались всхлипы. — Тома чуть не падает! Говорит, только сына ждет, только он ее успокоит! Это все после ваших разборок, после цветов этих, наверное… нервы! Сердце не выдерживает! Скажи Игорю, пусть быстрее!
Связь прервалась. Лера опустила телефон. Все было как в тупой, плохой пьесе. Ее диагноз — «нервы». Диагноз Тамары Степановны — «нервы и сердце». Но реакции на эти диагнозы были полярными. Ей прописывали таблетки и просили «разобраться со стрессом». Для свекрови стресс был абсолютным оправданием, рычагом, который заставлял сына мчаться сквозь город, бросая все.
Игорь вернулся глубокой ночью. Он вошел бесшумно, лицо было серым от усталости.
— Как она?
— В больнице. В кардиологии. Предынфарктное состояние, говорят. Но стабилизировали.
— Слава Богу, — автоматически сказала Лера.
— Да, — он прошел на кухню, налил себе воды. Пил большими глотками, стоя у раковины. — Я посидел с ней, пока она не уснула. Врач приходил. Спрашивал про лекарства, которые она принимает. Говорит, картина не совсем типичная.
— Что это значит?
— Не знаю. Сказал, будут еще анализы делать.
Он повернулся к ней, облокотившись о столешницу.
— Лера… она в больнице. По-настоящему. Это не игра.
В его голосе звучало не оправдание, а что-то вроде отчаянной попытки объяснить самому себе, почему он снова сделал этот выбор. Почему он бросил жену с ее «нервами» и поехал к матери с ее «сердцем».
— Я знаю, — тихо сказала Лера. — Я никогда не говорила, что она играет. Я говорила, что она использует свою болезнь. И использует эффективно.
Игорь не ответил. Он просто стоял, сжимая пустой стакан, и смотрел в темное окно, за которым медленно гасли огни города. Он был разорван надвое, и шов этого разрыва проходил прямо через его душу. С одной стороны — жена, задыхающаяся от невидимого обруча. С другой — мать в больничной палате, с датчиками на груди.
Он так и не лег спать. Сел в кресло в гостиной и сидел в темноте. Лера, лежа в постели, слышала, как он ворочается, как вздыхает. И понимала, что белые розы на кухне — это были не цветы примирения. Это был первый выстрел в новой, еще более жестокой битве. А приговором в ней стала короткая смс, которая пришла Игорю на рассвете, когда он, наконец, задремал в кресле.
Телефон лежал на журнальном столике. Лера, выйдя из спальни, чтобы налить воды, увидела, как экран вспыхнул синим светом уведомления. Она подошла ближе. Сообщение было от Тамары Степановны. Короткое, с больничной койки.
«Сынок, не спишь? Я все знаю. Галя сказала, что Лариса была против твоего приезда. Не осуждаю ее. Болеть одной страшно. Прости, что оторвала тебя от семьи. Но мне так нужно было тебя видеть. Чувствую, что скоро умру. На могилку ко мне не приходи. Винить некого».
Лера отшатнулась, как от огня. Это было новое послание. Более изощренное. Больная, лежащая в кардиологии женщина, просила прощения. И в этом прощении заключалось самое страшное обвинение. «Лариса была против». «Винить некого». Значит, виновата сама ситуация? Нет. Значит, виновата Лера, которая «была против». Которая не позволила сыну вовремя приехать к умирающей матери. Это была петля, затянутая вокруг ее шеи из больничных простыней.
Игорь зашевелился в кресле, проснулся. Увидел Леру, стоящую посреди комнаты бледную, с широко открытыми глазами.
— Что случилось?
Она молча указала на телефон. Он взял его, прочитал. Его лицо исказилось. Не гневом. Страданием. Чистым, невыносимым страданием.
— Боже… — прошептал он. — Что же нам делать?..
Он смотрел на экран, потом на Леру, и в его глазах была уже не борьба, а полная, абсолютная потерянность. Он оказался в ловушке, из которой, как ему казалось, не было выхода. Ловушке, построенной на любви, долге и двух, казалось бы, взаимоисключающих правдах: правде его жены, которая физически и психически разрушалась, и правде его матери, которая, возможно, умирала. И каждая из этих правд требовала от него всего, без остатка.
Он поднялся, подошел к окну. На улице светало. Первые лучи упали на белые розы, стоявшие в вазе. Они казались призраками в предрассветной полутьме.
— Я поеду в больницу, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне нужно поговорить с врачом. Узнать… все.
Лера кивнула. У нее не было сил ни на что больше.
— Игорь, — тихо сказала она ему вслед, когда он уже брал ключи. — Спроси у врача… Спроси, может ли такое высокое давление быть… вызвано чем-то еще. Кроме сердца.
Он остановился, повернул голову.
— Например?
— Например, лекарствами, — выдохнула она.
Он смотрел на нее несколько секунд, словно не понимая. Потом резко кивнул и вышел. Дверь закрылась. Лера осталась одна. Наедине с белыми розами, с эхом ночного звонка и с крошечной, тлеющей искрой надежды. Искрой, которую она только что бросила в пустоту. Надеждой на то, что врач в больнице окажется не таким слепым, как ее муж. И что какая-то часть правды, наконец, всплывет наружу.
***
Дни, пока Тамара Степановна была в кардиологии, тянулись с непривычной, тревожной медленностью. Идиллии не было, но был странный, зыбкий покой, как в доме, из которого на время увезли бомбу с тикающим механизмом. Игорь ездил в больницу каждый день после работы. Возвращался молчаливым, озадаченным. Он не делился подробностями, а Лера, помня о своем обещании самой себе не лезть, не спрашивала. Но она видела, как он задумчиво смотрит в окно, как теребит край рубашки, репетируя какие-то вопросы.
Через пять дней Тамару Степановну выписали. Диагноз: гипертонический криз, стабильная стенокардия. Рекомендации: покой, диета, регулярный прием лекарств. Игорь привез ее домой и оставался с ней почти весь день, чтобы помочь обустроиться после больницы.
Лера, оставшись одна, почувствовала не облегчение, а гнетущее ожидание. Война была приостановлена, но не окончена. Более того, теперь у свекрови был новый, неоспоримый аргумент — больничная карта. Теперь любое ее недомогание приобретало официальный, медицинский вес. И Лера понимала, что этот аргумент будет использован.
На следующий день, когда Игорь ушел на работу, Лера решилась. Ей нужно было доказательство. Хоть что-то, что позволило бы ей не сойти с ума от ощущения, что она одна видит абсурд. Она поехала в старый район. Она не собиралась к свекрови. У нее была другая цель — та самая аптека, куда, как она знала со слов Галины Петровны, Тамара Степановна ходила за лекарствами.
Аптека была небольшой, частной, с зеленым крестом на вывеске. За прилавком стояла немолодая провизор в белом халате.
— Здравствуйте, — начала Лера неуверенно. — У меня… вопрос. Моя свекровь, Тамара Степановна, постоянная ваша покупательница. Ей в больнице выписали новые препараты, и я хотела уточчить… не конфликтуют ли они с теми, что она уже принимает. Она, к сожалению, не всегда все помнит.
— Фамилия? — спросила провизор, уже подходя к компьютеру.
— Игорева. Тамара Степановна.
Женщина пробежала глазами по экрану.
— Да, берет у нас регулярно. Престагин, бисопролол, аспирин кардио. Стандартный набор при ее диагнозе.
— А больше ничего? Может, что-то от нервов? Успокоительное?
Провизор покрутила колесико мышки.
— Были покупки. Фитоседан, валерьянка в таблетках. А… вот еще. Мебикар. Это легкий транквилизатор, дневной. Продаем по рецепту, но у нее рецепт был.
Мебикар. Это название ничего не говорило Лере. Но слово «транквилизатор» заставило ее внутренне сжаться.
— Спасибо. А… вы не помните, давно ли она его покупает?
— Последний раз… две недели назад. Упаковку. До этого — месяцем раньше.
Лера поблагодарила и вышла, чувствуя, как сердце бешено колотится. Легкий транквилизатор. Прописанный врачом. Возможно, для снятия тревоги. Но в ее голове уже складывалась страшная картинка. Что, если не только он?
Она вернулась домой и села за компьютер. «Мебикар. Побочные действия». Поисковая выдача выдала список. Головокружение, сонливость, сухость во рту… и — «при резкой отмене после длительного приема возможно повышение артериального давления, тахикардия, чувство тревоги».
Лера откинулась на спинку стула. Так. Это уже что-то. Но это было косвенное доказательство. Нужно было увидеть все своими глазами.
На следующий вечер Игорь сообщил, что едет к матери помочь разобрать залежи старых вещей на балконе. Лера увидела шанс.
— Я поеду с тобой.
Он удивился.
— Ты уверена? После всего…
— Именно после всего, — сказала она твердо. — Она выписалась. Я должна ее навестить. Как невестка. Чтобы… чтобы не было лишних разговоров.
Игорь смотрел на нее с недоверием, но согласился. Видимо, мысль о том, чтобы хоть как-то формально нормализовать отношения, казалась ему привлекательной.
Тамара Степановна встретила их на пороге. Она выглядела бледной, похудевшей, но в ее глазах горел знакомый Лере стальной огонек.
— Лариса! Какая неожиданность. И приятная. Заходи, родная.
Обстановка была прежней. Запах лаванды, строгий порядок. После чаепития (из простых, повседневных чашек) Игорь ушел на балкон возиться со старыми ящиками. Тамара Степановна прилегла на диван, прикрыв глаза.
— Устала, милые мои. Больница выматывает.
— Вам нужно отдыхать, — автоматически сказала Лера.
— Отдыхать-то нужно… да вот покоя нет. Все мысли, все тревоги.
Она помолчала, потом открыла глаза.
— Лариса, я хочу попросить у тебя прощения. За свои глупые письма, за слезы. Старая, глупая. Испугалась одиночества, болезни. Не держи на меня зла.
— Я не держу, — солгала Лера.
— Вот и хорошо. Будем жить дружно. Ради Игоречки.
В этот момент со балкона донесся грохот — Игорь уронил какой-то ящик.
— Ой, батюшки! — вздрогнула Тамара Степановна и потянулась к тумбочке рядом с диваном. — Сердце… Сейчас таблеточку…
Лера внимательно наблюдала. Свекровь открыла ящик тумбочки, достала оттуда пластиковую сумочку-органайзер с несколькими отделениями, быстрым, привычным движением нашла нужную ячейку, достала таблетку и запила ее водой из стакана, стоявшего тут же.
— Все, полегчало. Спасибо, что вытерпели старуху.
— Это ваши основные лекарства? — спросила Лера, кивнув на сумочку.
— Да, тут все, что прописали. Чтобы под рукой.
— Может, мне записать, что и когда принимать? Чтобы вы не забыли. А то Игорь волнуется.
На лице Тамары Степановны мелькнула тень недоверия, но она слабо улыбнулась.
— Заботливая какая. Ну, если хочешь…
Она достала органайзер и стала раскладывать на столике блистеры и пузырьки. Лера взяла блокнот и ручку, приготовившись записывать.
— Вот это — Престагин, утром и вечером. Это — бисопролол, утром. Аспирин кардио — вечером. А это — валерьянка, если нервы. А это… — она запнулась, взяв в руки небольшой пластиковый пузырек без этикетки, с розовыми таблетками внутри. — Это мне еще один врач советовал… для сосудов. Витаминки такие.
— А как называются? — спросила Лера, делая вид, что пишет.
— Да я и забыла уже. На иностранном что-то. Неважно. Пью иногда.
Лера записала: «Пузырек без этикетки, розовые таблетки. «Для сосудов». Она попросила показать еще раз дозировки, чтобы перепроверить, и ловким движением, пока свекровь отвлеклась, сфотографировала разложенные лекарства на телефон, прижав его к груди. Сердце колотилось так, будто она совершала ограбление.
Через полчаса, сославшись на головную боль, Лера уговорила Игоря ехать домой. В машине она молчала, сжимая в кармане телефон с драгоценным снимком.
Дома, дождавшись, когда Игорь займется в ванной, она забралась с ноутбуком в кладовку — единственное место, где ее не побеспокоят. Она выложила перед собой распечатанную в аптеке памятку по препарату «Мебикар» и открыла фотографию.
На снимке был виден весь «арсенал». Она увеличила изображение. Пузырек без этикетки. Розовые таблетки. Она погуглила: «розовые таблетки мебикар». И сразу же увидела фотографии. Совпадение было стопроцентным. Форма, цвет, размер. Это были они. Транквилизатор, который при отмене мог вызывать скачки давления и сердцебиение.
Но это было еще не все. Ее взгляд упал на другой пузырек, стоявший чуть в стороне. Он был с фабричной этикеткой, но она была… странной. Шрифт казался неровным, название стертым. Лера вгляделась. «Аскорутин». Это обычный витаминный препарат для укрепления сосудов. Но почему этикетка такая потертая? Она увеличила изображение до максимума. И тут увидела. По краю этикетки шел слабый, но заметный след от клея. И под ним — контуры другой, старой этикетки, которую, видимо, отклеили не до конца. На этом «призрачном» слое угадывались буквы: «Кор…». Слово «Кордафен»? Сильнодействующий препарат от давления?
Леру бросило в дрожь. Она полезла в интернет. «Кордафен. Показания: гипертонические кризы. Сильнодействующий препарат. Применять с осторожностью». Аскорутин же был практически безобидным.
Ее мозг лихорадочно работал. Пустая упаковка от сильнодействующего лекарства. Пузырек с безобидным витамином, наклеенный поверх. Для чего? Чтобы показывать врачу? Чтобы Игорь видел? Чтобы создавать видимость приема серьезных препаратов, в то время как она пила витаминки? А скачки давления… они могли быть вызваны чем? Неправильной дозировкой настоящих лекарств? Или… резкой отменой транквилизатора, который она принимала регулярно, создавая у себя симптомы тревоги, а потом, перед визитом к врачу или приездом Игоря, переставала пить, провоцируя «криз»?
Продолжение следует!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало здесь:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)