Дарья Десса. Авторские рассказы
Констатация
Звонок поступил ровно в 03:58. Телефон, как мне показалось сквозь дрёму, взвизгнул так, будто сам испугался того, что ему сейчас предстоит сообщить. Промежуток между кошмаром и явью, когда каждый звук кажется частью сна. Если только можно заснуть, когда ты сидишь в одежде, скрючившись на стуле, и балансируешь между реальностью и полным отключением организма.
– Констатация смерти. Женщина. Около восьмидесяти. Адрес… – диспетчер зевнула так, что у неё челюсть хрустнула. Голос у неё был плоским, выстиранным до дыр многочисленными сообщениями.
Я на автомате натянула куртку, схватила чемоданчик – этот старый, потёртый кейс, который знает о людях больше, чем любой батюшка, ежедневно выслушивающий исповеди. Поехали. В такие часы организм живёт на чистом профессионализме, остатках крепкого кофе и тихой ненависти ко всему сущему. Город за окном был пустым, чёрным и глянцевым, будто сотворённым из пластика на 3D-принтере.
У подъезда уже стоял катафалк, тускло поблёскивая в свете фонаря. Это всегда плохой знак. Когда ритуальщики приезжают раньше бригады «Скорой помощи», значит, кто-то очень торопится с похоронами. Их фургончик беззвучно ждал, как хищник, уверенный в своей добыче. Я же подумала, что эта проблема не исчезнет никогда, поскольку те, кто сообщает похоронным конторам о печальном происшествии, получают от них мзду и ничего не боятся. Закон защищает персональные данные живых граждан, а если человек ушёл в мир иной? Вот именно.
Поднимаемся. Лифт пахнет кошками, борщом, старостью и чем-то экзистенциальным – запахом усталой жизни, которая давно перестала удивляться. Дверь открывает мужчина лет пятидесяти. Слишком бодрый и свежий, будто только из душа (а может, так оно и есть, недаром от него тянет чем-то цветочным). Такое выражение лица бывает либо у людей, выигравших в лотерею, либо у тех, кто уверен, что наследство уже у них в кармане. Его глаза быстро скользнули по мне, оценивая, сколько времени эта женщина в спецодежде с красным крестом будет здесь копаться.
– Проходите, доктор, – говорит он с фальшивым энтузиазмом экскурсовода, за которым уже стоят три автобуса с туристами. Я напрягаюсь. Если тут действительно кто-то отдал Богу душу, этот гражданин чему так сильно радуется? Аж пружинит весь от предвкушения.
Прошу предоставить мне документы. Он суетится, но без той особой, тягучей суеты скорбящего. Скорее, как человек, который очень хочет, чтобы всё поскорее закончилось и наступила стадия официальных бумаг. Записываю медленно, нарочито медленно, вглядываясь в каждую строчку. Врачебная месть – она такая, пассивно-агрессивная, и заключается в тщательности, против которой не попрёшь. Да и куда торопиться?
– Полицию вызывали? – уточняю я, уже зная ответ.
– Да, – кивает он, потирая ладони, – сказали, после вас подъедут. Сигналы отправлены, машины заведены, – и неожиданно пропел: – Заправлены в планшеты космические карты, и штурман уточняет в последний раз маршрут…
Поднимаю голову и смотрю с интересом на мужчину. Он прерывается на полуслове, отводит взгляд, бурчит что про «Простите, это у меня на нервной почве». Потом смелеет:
– Может, вы мне таблеточку дадите успокоительную?
– Не положено, – отмахиваюсь, потому как бурная его и тщательно скрываемая радость мне совсем не нравится и не напоминает симптом.
– Ну, ладно.
Захожу в комнату. Полумрак, спёртый воздух. И в этом полумраке – синий, холодный, мертвенный свет телевизора, отбрасывающий на стены призрачные тени. По «России 1» кто-то надрывается, размахивает руками, доказывает, что вокруг враги, но мы, конечно, победим. Телевизор орёт так, будто пытается воскресить покойницу силой одного только патриотического пафоса, заглушая тишину смерти.
– Когда вы видели её живой в последний раз? – спрашиваю я, не оборачиваясь, глядя на экран.
– Часа четыре назад. Чай пила, печенье. Потом я спать пошёл. Проснулся – телевизор орёт, подхожу… а она не реагирует. Толкнул – ноль. Голова запрокинута, слюна течёт… ну, я и понял… всё… умерла, бедная моя бабушка…
«Бабушка», – мысленно повторяю я, глядя на мужчину с животом и залысинами, в его дорогой домашней кофте. Слеза у него появляется с опозданием, как плохо прогруженная эмоция в дешёвой видеоигре. Мигает и гаснет. Или мне только показалось, и он искусный манипулятор. Подхожу к кровати. Лежит сухонькая старушка, будто сложенная из папиросной бумаги и жилок. Лицо спокойное. Слишком даже, почти отстранённое. Начинаю осмотр: зрачки, дыхание, кожа. Холодная, но в квартире – сквозняк, январский мороз гуляет по углам, батареи как всегда «экономят» тепло, а значит, и остыть можно было быстро.
И вот я задираю ночнушку, чтобы проверить живот, последний жест протокола. Холодный воздух касается кожи. И в этот момент чья-то костлявая, но невероятно сильная и уверенная рука хватает меня за запястье, впиваясь пальцами в точку на пульсе. Голос, сухой, как осенняя листва, шипит прямо мне в лицо:
– Ты куда, а?!
Я подпрыгиваю так, что чуть не ставлю рекорд по вертикальному взлёту среди врачей «Скорой помощи» города Санкт-Петербурга. Сердце колотится где-то в горле, глотая крик. Резкий запах камфоры и старого тела бьёт в нос.
– Я вообще-то сплю! – продолжает «покойница», открывая глаза, острые и ясные, как осколки льда. – Кто такие?! Я вас не вызывала! Уберите руки!
В голове у меня происходит короткое замыкание. Все медицинские знания, от Гиппократа до последних протоколов, разом выходят покурить в сторонке, оставив меня наедине с чистым, животным ужасом. Я отшатываюсь, но её хватка лишь сильнее впивается в моё запястье.
– Так… ваш внук… – блею, чувствуя себя очень глупой. – Он сказал… вы умерли… не реагируете…
– Да потому что я снотворное выпила, балбесина! – рявкает бабка и садится с хрустом позвонков. – Включила Соловьёва, выпила таблетку и отрубилась! А этот бездарь, – она кивает подбородком в сторону притихшего в дверях мужчины, – всё ждёт, когда я кони двину! Он уже третью ночь ходит, как тень, вздыхает у двери!
Она бросает взгляд в сторону внука. Взгляд опытного снайпера, который зрит насквозь. В её глазах нет страха, только холодная, копившаяся годами ярость.
– Работать не хочет! На моей шее сидит! Я его пилю каждый день, чтоб устроился, а он, видать, решил проблему радикально! Чтоб наследство побыстрее! Квартирку освободить! – Её голос становится пронзительным, почти свистящим.
Внук в этот момент становится цвета облезлых обоев. Его бодрость испарилась, оставив лишь потную, дрожащую оболочку. Он пытается что-то сказать, но издаёт лишь невнятное мычание.
– Давайте я вас всё-таки осмотрю, – робко спрашиваю я, всё ещё держа её пульс, который, между прочим, отличный, сильный и ровный, как у космонавта.
– Не надо меня осматривать! – отрезает она, наконец-то отпуская мою руку. – Вот его заберите! В дурку! Или в армию! Или куда вы там таких деваете?! Живого человека хоронить собрался! Изверг рода человеческого!
Политик на экране телевизора слюной брызжет, размахивая бумагами. Бабка вопит, сверкая глазами. Внук как в рот воды набрал. Я стою между ними, зажатая в этом треугольнике абсурда, и понимаю, что это не констатация смерти, а какой-то бытовой, кухонный апокалипсис на минималках. Самая сюрреалистичная ситуация за все мои ночные дежурства.
– Давайте хоть давление померяю… формальности… – пытаюсь вернуть себе хоть каплю профессионального достоинства, тянясь к чемоданчику.
– Себе померяй! – фыркает она, отмахиваясь. – Видела, как ты испугалась?! Белая стала! Вот смеху-то! Я, значит, лежу, никого не трогаю, сны смотрю, а тут – «бабка померла»! А ну, катитесь отсюда куда подальше! Я спать дальше буду, у меня завтра в поликлинику талон!
Она демонстративно плюхается на подушку, с грохотом откидывает холодную грелку, которую я приняла за окоченение, и натягивает одеяло до самого подбородка, всем видом показывая, что аудиенция окончена.
Я выхожу из комнаты, чувствуя себя выжатой тряпкой. Ноги ватные. Руки трясутся мелкой дрожью. Хочется одновременно истерически смеяться, рыдать от накопившегося напряжения и немедленно сменить профессию на что-нибудь спокойное. Например, патологоанатома. Его «пациенты» никогда не восстают из мёртвых.
В коридоре внук избегает моего взгляда, уставившись в пол. Я молча собираю инструменты, пишу в карточке «ложный вызов, гражданка оказалась жива» и размашисто подписываюсь. Потом спекаюсь вниз, подхожу к катафалку. Водитель и его напарник в чёрном уже закурили, ожидая работы.
– Можете ехать, – говорю я голосом, в котором нет ни капли эмоций. – Бабуля жива. Очнулась.
Они смотрят на меня так, будто я только что сообщила, что Земля плоская и держится на трёх китах. Молчание затягивается.
– Реанимировали? – осторожно, с придыханием, наконец спрашивает водитель.
– Нет, – отвечаю. – Сама ожила. Просто спала. Очень… крепко. И политически активный сон был.
Еду обратно в пустеющий рассветный город и думаю: если меня когда-нибудь спросят на собеседовании или в дружеской компании, почему у всех врачей в возрасте нервный тик и цинизм на уровне бронеплиты – я просто включу им телевизор на каком-нибудь ток-шоу в четыре утра и скажу: «А теперь представьте, что оттуда, с дивана, встаёт такая бабушка и требует, чтобы вы убрались, потому что она спит». Больше объяснений не потребуется.
И знаете что? После этого случая я всегда проверяю пульс дважды. Слушаю сердцебиение более тщательно. И телевизор в комнате «покойника» первым делом выключаю. На всякий пожарный. Потому что от некоторых передач действительно можно умереть. Или воскреснуть. Ничему уже не удивляешься.