рассказ. Глава 2.
Это была не любовь.
Любовь — это что-то прочное, основательное, что строят годами, как дом.
То, что случилось с Фёдором, было похоже на внезапный пожар в сухом лесу. Быстрое, яростное, всепоглощающее. И столь же разрушительное.
Он влюбился. Не по-мужски, осознанно, а по-мальчишески, безумно.
Всё его существо, дремавшее годами под толстым льдом вины, теперь било в лихорадке.
Он ловил себя на том, что ищет в толпе баб на покосе её, Тоню.
Её смех, звонкий и беззаботный, резал ему слух, заставляя сердце ёкать. Он замечал, как солнечный зайчик играет на её зелёных глазах, как ветер облегает платьем её стройный стан, и тут же отводил взгляд, сгорая от стыда.
Ему было сорок. Ей — восемнадцать. Он — вдовец с грехом за душой и ребёнком на руках. Она — цветущий, не знающий беды побег.
Эта любовь была абсурдом, болезнью, еще одним наказанием. И остановить её он не мог.
Переживания его были мучительны и безмолвны.
По ночам, ворочаясь на лавке, он видел её лицо. Днём, за работой, руки сами ослабевали, если она проходила мимо.
Он ненавидел себя за эту слабость, за эту измену памяти Ганны (хоть и осквернённую им же самим) и — что хуже всего — измену своему собственному покаянию. Как он смеет желать света, будучи погребённым во тьме?
Но Наталья, с её истерзанным, обострённым до звериного чутья сердцем, выследила его.
Она заметила, как его взгляд, всегда устремлённый в землю или в пустоту, теперь выискивает в поле одну-единственную фигурку.
Как он замирает, заслышав её голос. И в ней вскипела не просто ревность, а бешеная, собственническая ярость.
Если не ей, то и никому! Особенно не этой вертлявой девчонке!
Она ворвалась к нему в дом вечером, когда Матвей уже спал. Лицо её было искажено гневом и болью.
— Любуешься, гадина? На падаль молодую завёл глаз? — зашипела она, не сдерживая голоса. — Тебе ли дураку старому на девок смотреть ?
Да я ей, стерве, всё про тебя расскажу! Каков ты есть! Убийца!
Фёдор, бледный, молчал.
Он не отрицал. Его молчание взбесило её ещё больше. Она рыдала, кричала, била кулаком в стол, пока не выбежала, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла.
Этот скандал стал публичным. Теперь вся деревня знала: Фёдор «опустился» до того, что глазеть стал за молоденькими.
А он, поддался глухому, нелепому порыву.
Под утро, когда роса ещё серебрила траву, он прокрался на дальний луг, где цвели васильки и ромашки.
Сорвал охапку, не глядя, колючие стебли впивались в ладони.
И, как вор, подбросил этот простой, пахучий букет на скамейку возле покосившегося домика скотника, где жила Тоня.
Не было в этом жесте ни надежды, ни расчёта.
Была лишь отчаянная потребность что-то сделать, хоть как-то выразить бурю внутри, даже если она этого никогда не поймёт.
Но увидел не тот, кому он предназначался букет. Увидел жених Тони, молодой плотник Степан, крепкий, с ясным взглядом и горячей кровью.
Он шёл к любимой на рассвете, чтобы идти вместе на смену, и застал Фёдора, отходящего от их дома. Сердце парня сжалось холодной злобой.
Вечером, выследив Фёдора у калитки, он перегородил ему дорогу.
— Ты чего, дядя, около чужой невесты шатаешься? — голос Степана дрожал от сдержанной ярости.
— Букетики подбрасываешь? В своём-то горе, да на чужую радость заришься?
Убирайся к чёрту, пока цел! Слышишь?
Фёдор попытался было буркнуть отказ, но Степан встал вплотную, и в его молодой, праведной злости Фёдор увидел всё своё ничтожество. Он отступил, не сказав ни слова, сгорая от унижения.
Не мог он подраться с ним, за чужую невесту.
А Степан, ворвавшись к Тоне, выплеснул на неё всю свою ревность и страх.
— Видал, похабник этот, твой «несчастный» вдовец! Букет тебе утром подкинул! Глаза, говорят, на тебя пялит в поле, как волк голодный! Остерегайся его, слышишь? У него ум на перекос пошёл!
Тоня, сначала отмахнувшаяся от его ревности, задумалась.
И на следующий день в поле, невольно, поймала на себе его взгляд.
Не мимолётный, а тяжёлый, полный такой тоски и такого немого обожания, что ей стало не по себе, а потом — страшно.
Он смотрел на неё не как мужчина на женщину, а как утопающий — на недостижимый берег. В этом взгляде была гибель. Она отвернулась, почувствовав холодок по спине.
А сплетня, запущенная Натальей, уже делала своё дело.
У колодца она «случайно» столкнулась с матерью Тони, Анной, и, притворно вздыхая, сказала:
— Ох, Аннушка, береги дочку ты свою.
Нынче мужики-то овдовевшие, с тоски, на молодых заглядываться стали.
Пристают, знаешь ли... Мой-то, грешным делом, тоже глаз не может отвести. Стыд и срам.
И пошло, поехало.
Теперь за Тоней следили не только влюблённые глаза Фёдора и ревнивые — Степана.
За ней следили десятки осуждающих, любопытных взглядов всей деревни.
Её невинная красота стала поводом для пересудов, а его несчастная, поздняя страсть — грязным бельём, что полощат .
Обсуждали у плит и заборах, качая головами и вспоминая ту, первую трагедию у обрыва.
Цепь событий, начатая им три года назад, сомкнулась, грозя задавить новую, хрупкую жизнь.
Сплетня, запущенная Натальей, проживала в деревне собственной, ядовитой жизнью.
Она обрастала подробностями, как придорожный пырей, и вскоре уже не Фёдор «засматривался» на Тоню, а «старый греховодник совращает молодую девку, пока жених на лесозаготовках».
И не Тоня «невинно проходит мимо», а «вертит хвостом, мужиков с ума сводит».
У колодца, на лавочках, в бане — всюду шёл шепоток, злой и сладострастный.
Взгляды, бросаемые в спину Тоне, стали тяжёлыми и оценивающими. На Фёдора смотрели с брезгливым презрением, качали головами: «Совсем тронулся, после той-то истории… И ребёнка-то забросил».
Мать, Аксинья, в ярости вломилась к нему в комнату, едва он переступил порог, зайдя в дом с работы.
— Дошло, сукин сын?! О тебе уже бабы на сходке шепчутся, как о последнем развратнике! — кричала она, тряся костлявым кулаком. — Остепенись!
Или Наталью к себе возьми, наконец, решись!
А не то сгинь с глаз долой, чтоб на родню позора не было! Ребёнка в грех вводишь!
Фёдор молчал, глядя в пол.
Её слова бились о его сознание, как горох о стену.
Внутри бушевало только одно — слепое, болезненное влечение, заглушающее и стыд, и разум.
Это влечение вновь вылилось в немой, отчаянный жест.
Ночью, под покровом кромешной тьмы, он снова нарвал цветов — уже жалких, пожухлых от осенних заморозков.
Перелез через покосившийся забор к дому скотника и положил этот грустный букетик прямо на верхнюю ступеньку крыльца, где её нога должна была ступить утром.
Это был крик души, обращённый в пустоту. Признание в немой, обречённой страсти.
Жених, Степан, узнав о новом «подношении», взбесился окончательно.
Он настиг Тоню на тропинке от колодца, схватил за руку так, что побелели костяшки.
— Опять он! Опять! — шипел он, и его лицо, обычно открытое, было искажено подозрением.
— И что, мило тебе внимание-то такого? Старый, конченый… Или ты ему что-то дала понять, а? Может, косишься украдкой? Говори!
— Да ничего я не давала! Не подходил он ко мне ни разу! — всхлипывала Тоня, пытаясь вырваться.
Слёзы катились по её щекам, горячие и горькие от несправедливости.
— Не верю я теперь! — крикнул Степан, отталкивая её.
— Пока не с тобой, так он тут шляется! Всё между вами не чисто — не бывать этому! — И он ушёл, оставив её одну на тропе, с чувством, будто мир, такой ясный и простой ещё вчера, вдруг опрокинулся и стал грязным, полным намёков и злых глаз.
В тот же день, Матвейка, нагулявшись с соседскими ребятишками, вернулся домой не шумным, а тихим.
Он сел на порог, поджав ноги, и, когда Фёдор вышел на крыльцо, спросил, не поднимая глаз:
— Тятя… А Ванька говорит, у меня мамы нет потому, что она была плохая.
И что ты теперь на тётю Тоню смотришь… Это правда?
Потом он заплакал — не громко, а тихо, всхлипывая, уткнувшись лицом в колени.
Его детский мир, и так лишённый самого главного, теперь трещал по швам от чужих, злых слов.
Фёдор замер, поражённый в самое сердце.
Он хотел прижать сына, но его руки повисли в воздухе, будто скованные невидимыми цепями.
Он не мог ни объяснить, ни защитить, ни утешить.
А Аксинья тем временем затеяла своё, отчаянное и циничное средство.
Решив, что разумом сына не проймёшь, нужно взять «нутром». Она истопила баню по-чёрному раньше обычного, дождалась, когда Фёдор, уставший и мрачный, отправится мыться, и пустила туда Наталью.
— Иди, грех свой замаливай, — буркнула она ей. — Может, плоть-то его к разуму вернёт.
Наталья, с глазами, горящими болезненной надеждой и решимостью, вошла в банную полутьму, полную пара и запаха дыма.
Фёдор, заслышав шаги, обернулся… и увидел её.
Не как женщину — как свой теперь уже кошмар, воплощённый в плоть.
В его глазах вспыхнула не страсть, а животный, почти панический ужас и отвращение.
Не долго думая , он резко отвернулся, схватил одежду и, не одеваясь, выбежал из бани в чем мать родила, в холодную осеннюю ночь, оставив Наталью одну в горячем, душном мраке, где её надежды окончательно обратились в пар и пепел.
Сорвавшийся план матери и злость на нее и Наталью долго не выходили из его головы.
,, Сумасшедшие обе! "- думал он, шагая по улице, отправившись прогуляться и успокоиться.
Спасаясь от самого себя, от дома, от всего, он бессознательно потянулся к реке — к тому месту, где когда-то была его тихая заводь с Ганной.
И там, в сизом утреннем тумане, поднимавшемся от воды, он случайно столкнулся с ней. С Тоней.
Она шла за водой, бледная, с опухшими от слёз глазами.
Увидев его, она вскрикнула, отпрянула, и в её зелёных глазах мелькнул чистый, неприкрытый страх.
Не отвращение даже — страх, как перед чем-то диким и опасным.
Она бросила вёдра и пустилась бежать прочь, по скользкой тропинке, даже не оглянувшись назад, как от прокажённого.
А из-за прибрежных кустов, с лицом, искажённым ревностью и обидой, за её бегущей фигуркой следил Степан.
Он не доверял ей уже. Он следил. И видел эту случайную встречу, это её бегство, которое в его воспалённом сознании могло означать что угодно — и признание вины, и страх разоблачения.
Его кулаки сжались.
Тишина реки, обычно исцеляющая, теперь была полна напряжения, будто перед грозой.
Вода безразлично несла свои холодные воды, отражая серое небо, под которым человеческие страсти разгорались, словно осенние костры — ярко, дымно и бесполезно.
Степан не дрался — он набросился, как раненый зверь, движимый обидой, ревностью и яростью от собственного унижения.
Его удары были неловкими, но яростными.
Они пришлись по груди, по плечам Фёдора, который первое мгновение лишь отступал под градом кулаков, словно пробуждаясь от сна.
Но потом что-то щёлкнуло внутри. Не злоба к этому мальчишке, а та самая, копившаяся годами бешеная ярость на себя, на судьбу, на весь мир, нашла наконец точку приложения.
Он поймал летящую руку, сжал так, что хрустнули кости, и со всего размаху ударил Степана в лицо.
Раз. Потом другой рукой — ещё раз. Это было страшно, методично и беспощадно.
Когда Степан с хрипом рухнул на мокрый песок, Фёдор, забывшись, стал бить его сапогом в бок, в живот, в лицо, глухо приговаривая что-то невнятное, пока не выдохся и не отшатнулся, тяжело дыша, с окровавленными костяшками пальцев.
Тоня, услышавшая крики и стоны, вернулась, бежала, спотыкаясь, к реке.
Увидев Степана, избитого, лежащего в грязи, она вскрикнула и бросилась к нему, пытаясь поднять.
Но он, придя в себя от боли и унижения, с дикой силой оттолкнул её.
— К нему иди! К своему ублюдку! — прохрипел он, выплевывая кровь и сломанный зуб.
— Вижу, как он за тобой бегает! Может, он тебе и милее!
Тоня, потеряв равновесие, упала в ту же самую грязь, платье мгновенно пропиталось ледяной влагой.
И тут над ней возник Фёдор. Молча. Он наклонился, его сильная, жилистая рука обхватила её локоть и легко подняла на ноги.
В его глазах не было ни торжества, ни страсти.
Была лишь пустота и усталость, страшнее любой злобы.
Он смотрел на них обоих — на неё, дрожащую и перемазанную, и на Степана, корчащегося от боли, — как на часть одного и того же кошмара, который он сам и создал.
Тоня вырвалась из его хватки, словно от прикосновения раскалённого железа, и побежала прочь, не оглядываясь.
Но теперь она бежала не только от него. Она бежала от этого взгляда, от этой силы, от всего этого клубка грязи и боли, в который её втянули без её желания.
Вечером, лёжа в своей холодной горенке, она не могла выкинуть из головы два образа.
Первый — сегодняшний: его окровавленные руки и мёртвые глаза. И второй, парадоксально всплывший из памяти: тот самый дождь, стог сена, запах сухой травы и его лицо тогда — не мёртвое, а живое, ошеломлённое, с каплями дождя на ресницах.
Тогда он смотрел на неё как на чудо. Теперь она боялась, что смотрит как на собственность.
Или как на последний глоток воздуха перед тем, как окончательно утонуть.
А на следующий день случилось маленькое, тихое чудо, не имевшее отношения ко всей этой взрослой скверне.
Бабушка Аксинья, ворча, повела Матвейку по воду к общему колодцу. Там они и столкнулись с Тоней, которая, бледная, стоя у колодца набирала воду, стараясь ни на кого не смотреть.
Матвей, отпустив руку бабки, сделал шаг вперёд и, глядя на неё своими огромными, серьёзными глазами, тихо сказал:
— Ты красивая.
Тоня вздрогнула и подняла на него взгляд.
Она увидела не сына Фёдора, а просто маленького мальчика, худенького, с челкой, падающей на лоб.
В его лице не было ни капли от мрачной жестокости отца, только детское , чистое любопытство. Что-то дрогнуло в её сжатом от страха сердце. Она неуверенно улыбнулась и кивнула:
— Спасибо, малыш.
Этот мимолётный, невинный контакт стал единственным светлым пятном за все эти чёрные дни.
Но тьма, как водится, не терпит света.
Наталья, униженная, отвергнутая, наблюдая, как рушится её последняя надежда, захлебнулась чернейшей местью.
Её план был прост, грязен и эффективен. Она выследила Степана, который после драки и ссоры с Тоней ушёл в запой.
Застала его пьяным, озлобленным на весь мир, в том самом стогу сена, где когда-то укрывались от дождя Фёдор и Тоня.
Она пришла не как женщина, а как орудие возмездия.
Шептала ему на ухо о неверности Тони, о коварстве Фёдора, и сама же предлагала забыться, утешить его… А себе — отомстить им обоим самым изощрённым способом.
Степан, в угаре обиды и хмеля, поддался.
И одна-единственная, пьяная и постыдная ночь в холодном стогу принесла свои горькие плоды.
Через месяц Наталья с холодным, торжествующим ужасом осознала, что беременна от него . Ребёнок от человека, который любит другую. Ребёнок-оружие.
Новое звено в бесконечной цепи страданий, которую она теперь протягивала от себя к Степану, от Степана — к Тоне, а через неё — прямиком к сердцу Фёдора.
Она положила руку на ещё плоский живот и тихо засмеялась, и в этом смехе не было ни радости, ни надежды. Была лишь ледяная, всепоглощающая жажда мстить, пусть даже ценой своей собственной жизни и жизни нерождённого дитя.
,, Ну что ж дорогой, вот и доигрались мы с тобой"- шепотом говорила она, обращаясь мысленно к Степану.
Снова рассмеялась , подумав о том , как испугает своим признанием Степана, который даже и не думал об этом, когда любил ее в стогу.
Странно, сколько была с Федором, ничего между ними не получалось, а тут только единственный раз и дитя.
У Натальи не было детей , это ее первенец, о котором она всегда мечтала.
,, Сюрприз для молодого отца "- она хитро улыбнулась сама себе и погладила плоский животик, нежно и ласково.
Продолжение следует...
Глава 3