Раньше ее будил Тимофей: садился на грудь, тыкался холодным носом в щеку, требовательно мяукал - корми, хозяйка, хватит спать. А теперь он лежал на подоконнике, свернувшись калачиком, и даже ухом не повел, когда она встала.
Рыжий, с белой манишкой на груди, с хитрыми зелеными глазами - Тимофей был частью ее жизни столько лет, что она уже и не помнила себя без него.
Коля принес его когда-то давно, еще осенью, промокшего и жалкого. Сказал: «Нинок, смотри, какой разбойник, под машинами прятался». Она тогда еще ворчала - зачем нам кот, только грязи больше. А потом привыкла. Потом полюбила.
Потом уже и представить не могла, как это - возвращаться в пустую квартиру, где никто не встречает.
Коли не стало три года назад. Ушел тихо, во сне, как праведник. Она утром проснулась, а он уже холодный.
И с тех пор в ее жизни остался только Тимофей - живое напоминание о том, что было когда-то счастье. Простое такое, негромкое счастье обычных людей: утренний чай вдвоем, разговоры ни о чем, его рука на ее плече, когда смотрели вечером телевизор.
Нина Григорьевна подошла к подоконнику, погладила кота. Шерсть под пальцами была тусклой, словно выцветшей. Тимофей поднял голову, посмотрел на нее и… в этом взгляде было что-то такое, от чего у нее сжалось сердце.
- Что случилось, старичок? - спросила она шепотом. - Плохо тебе, да?
Кот не ответил. Только прикрыл глаза и снова уронил голову на лапы.
***
На кухне она насыпала ему корма в миску, но он не пришел. Впервые за много лет не пришел на звук. Она постояла над полной миской, чувствуя, как что-то холодное расползается в груди. Потом достала из шкафчика бутылку - дешевое вино, которое покупала в соседнем магазине.
«Для сна», - говорила она себе. «Чтобы легче засыпать». Сначала был бокал. Потом два. Потом она перестала считать.
* * *
Дочь Катя жила в Москве и звонила редко. Всегда занята видите ли: работа, дети, муж, ремонт, отпуск, снова работа. Нина Григорьевна не обижалась - понимала. Сама была такой же когда-то, крутилась как белка в колесе, на маму времени не хватало. Мама умерла, а она так и не успела ничего ей сказать. Важного - не успела.
Внуков она видела раз в год, когда они приезжали на пару дней. Мальчики вежливо целовали ее в щеку, сидели за столом с телефонами в руках, не отрывая взглядов от экрана, а потом уезжали, и квартира снова становилась пустой.
Соседка Валентина Павловна иногда заглядывала - то за ванилином, то просто поболтать. Они были ровесницами, даже когда-то вместе гуляли с детьми во дворе, а потом дети выросли, разъехались, а они остались.
Две старухи в одинаковых панельных квартирках, с одинаковыми геранями на подоконниках, с одинаковым одиночеством внутри.
Но Нина Григорьевна держала дистанцию - не хотела быть обузой, не хотела жаловаться, не хотела, чтобы ее жалели. Гордость это была или глупость - она и сама не знала.
***
К ветеринару она все-таки поехала. Тимофей не ел уже три дня, только пил воду и лежал на своем подоконнике, глядя в окно мутными глазами. Она завернула его в старый Колин серый свитер, в котором муж ходил на рыбалку и вызвала такси.
В клинике царил запах дезинфекционных средства, а стены были пропитаны жутким страхом.
Кошка в переноске надрывно мякала, собака на поводке у молодой девушки дрожала всем телом. Нина Григорьевна сидела в очереди, прижимая к груди сверток с Тимофеем, и думала о том, что вот так вот и заканчивается жизнь - не громом небесным, не катастрофой, а тихим угасанием в очереди к врачу.
Ветеринар оказался молодым, моложе ее дочери. Осмотрел кота, взял анализы, долго смотрел в компьютер. Потом повернулся к ней, и по его лицу она все поняла еще до того, как он открыл рот.
- Почечная не%%%%%%%%точность, - сказал он. - Хроническая, в тяжелой стадии. Бывает у кошек в таком возрасте.
- Можно вылечить это? - спросила она с надеждой, хотя уже знала ответ.
- Поддерживающая терапия возможна, - ветеринар говорил мягко, профессионально, видимо, привык к таким разговорам. - Капельницы, специальный корм, регулярные анализы. Это немного замедлит процесс, но не остановит.
Он назвал сумму. Нина Григорьевна мысленно прикинула свою пенсию и поняла, что это невозможно. Просто физически невозможно.
- Есть и другой вариант, - сказал ветеринар, глядя куда-то мимо нее. - Можно облегчить ему уход. Он не будет страдать, как сейчас.
Она кивнула, забрала Тимофея и вышла. На улице моросил дождь, холодный, осенний. Она стояла под козырьком клиники и не могла заставить себя двинуться. Куда идти? Домой? В эту пустую квартиру, где ее ждет только бутылка вина и медленная смерть ее последнего друга?
***
Дочери она позвонила вечером. Долго не решалась, крутила телефон в руках, допивала вторую бутылку. Катя ответила не сразу усталым голосом, на фоне раздавались детские крики, звук телевизора.
- Мам, что случилось?
- Тимофей болен, - сказала Нина Григорьевна и сама услышала, как ее дрогнул голос. - Серьезно болен. Врач сказал, что лечение дорогое, а без него он умрет.
В телефоне пауза, потом раздался вздох.
- Мам, ну это же кот. Ему сколько лет? Много уже. Так ведь? Может, и правда лучше не мучить?
- Это папин кот, - сказала она тихо.
- Я понимаю, - Катя снова вздохнула. - Я переведу тебе немного денег, но у меня сейчас сложный период, сама понимаешь. Ремонт, кредит за машину. Давай созвонимся на неделе, ладно?
Деньги так и не пришли. Нина Григорьевна не напоминала - гордость не позволяла. Или стыд. Или что-то среднее между ними.
* * *
Следующие дни слились в одно серое пятно. Она пила, спала, просыпалась, кормила кота из пипетки бульоном, снова пила. Тимофей лежал на подоконнике и смотрел в окно - на деревья, на птиц, на жизнь, которая текла мимо.
***
В дверь позвонили на четвертый день. Нина Григорьевна не сразу поняла, что это дверь - сначала подумала, что снова звенит в ушах. Потом встала, накинула халат, пошла открывать.
На пороге стояла Валентина Павловна. В руках ее была кастрюлька с супом.
- Нина, ты живая вообще? Третий день не выходишь, я уж думала случилось что.
Она хотела сказать, что все в порядке, что просто простудилась, что не надо беспокоиться. Но слова застряли в горле, и вместо них вырвалось что-то похожее на всхлип.
Валентина Павловна зашла, поставила кастрюльку на тумбочку, огляделась. Пустые бутылки на кухонном столе, немытая посуда в раковине, запах застоявшегося воздуха. Тимофей на подоконнике - похудевший так, что ребра торчали сквозь шерсть.
Соседка не сказала ни слова упрека. Молча собрала бутылки, выбросила, открыла окно, поставила чайник. Нина Григорьевна сидела за столом и смотрела на свои руки - сухие, с обломанными ногтями.
- Я пять лет назад сына похоронила, - сказала вдруг Валентина Павловна, разливая чай. - Ты не знала, наверное. Я не рассказывала. Автокатастрофа, под Рязанью. Мгновенная смерть, она даже не мучился.
Нина Григорьевна подняла голову.
- Я тоже тогда думала - все, конец. Какой смысл жить, если единственный ребенок в земле лежит? Пила, да. И таблетки горстями глотала. Хотела уснуть и не проснуться.
- И когда это изменилось? - Нина Григорьевна подняла на нее взгляд.
- Не знаю, - Валентина Павловна пожала плечами. - Однажды проснулась, а за окном рассвет. Розовый такой, красивый. И я подумала: а ведь он это уже никогда не увидит. А я - вижу. И значит, должна видеть. За него тоже должна. Глупо звучит, да?
- Нет, - сказала Нина Григорьевна, покачав головой. - Совсем не глупо.
***
В благотворительный центр при храме они поехали вместе. Валентина Павловна узнала про него от своей невестки - вдовы сына, которая теперь жила в другом городе, но иногда звонила.
Центр располагался в старом двухэтажном здании. Внутри было тепло и уютно. За столом сидела молодая женщина Марина, социальный работник.
- На лечение животных у нас помощи нет, - грустно сказала она, выслушав Нину Григорьевну. - Но есть кое-что другое.
Она рассказала про программу «Серебряные волонтеры», где пожилые люди помогали друг другу, проводили занятия, получали за это небольшую плату. Не благотворительность - работа. Настоящая, нужная.
- У вас ведь музыкальное образование? - Марина посмотрела на ее руки - длинные пальцы, искривленные артритом, но все еще помнящие клавиши. - Нам нужен человек в дом-интернат. Два раза в неделю, музыкальные занятия для постояльцев. Не концерты, нет, а просто посидеть, поиграть, попеть вместе. Им это важно.
Нина Григорьевна сначала было хотела отказаться. Она не играла много лет, с самой Колиной смерти. Да и какой из нее теперь музыкант - пальцы не слушаются, голова тяжелая от выпитого.
Но вдруг сказала:
- Я попробую.
* * *
Первое занятие прошло тяжело. Дом-интернат был пропитан запахом старости, хлорки и безнадежности. В актовом зале сидело человек пятнадцать, в основном женщины, сгорбленные, седые, похожие друг на друга. Пианино было расстроенным, клавиши западали.
Нина Григорьевна села, положила руки на клавиши. Пальцы дрожали. Она взяла первый аккорд - фальшивый, дребезжащий. Кто-то в зале хмыкнул.
- Зачем пришла? - это сказала старуха в первом ряду, высохшая, с надменным лицом бывшей красавицы. - Жалеть нас?
Нина Григорьевна посмотрела на нее. И вдруг …увидела под слоем злости и гордости такую же боль, какую чувствовала сама. Такое же одиночество. Такой же страх.
- Нет, - ответила она. - Пришла, потому что мне больше некуда идти.
На самом деле это была правда. Самая честная правда, на которую она была способна.
Старуха помолчала, потом кивнула.
- Играй тогда. Только не эту современную дребедень. Что-нибудь настоящее.
Нина Григорьевна закрыла глаза, вспомнила, как учила когда-то детей в музыкальной школе, как они мучились над гаммами, как радовались первой выученной пьесе. Вспомнила Колю, как он сидел в углу на ее концертах и смотрел с такой гордостью, будто она была не простой учительницей, а настоящей пианисткой. Вспомнила Тимофея - рыжего, теплого, игривого.
И заиграла. «Подмосковные вечера».
Простая мелодия, знакомая всем. Кто-то в зале начал подпевать, сначала тихо, потом громче. Голоса были старыми, надтреснутыми, фальшивили безбожно. Но в этом было что-то настоящее, искреннее, что-то такое, от чего защипало в глазах.
***
В ту ночь Тимофею стало хуже. Он кричал тонким, надрывным голосом, который она никогда раньше не слышала. Нина Григорьевна схватила его, закутала в плед и бросилась на улицу ловить такси.
В ночной клинике было пусто, ее приняла молодая врач с покрасневшими от усталости глазами. Она осмотрела кота, покачала головой.
- Почему так запустили? Еще неделю назад можно было бы что-то сделать.
Нина Григорьевна не стала отвечать. Что тут ответить? Что она пила, пока ее друг умирал? Что она была занята собственным горем, пока он нуждался в ней?
- Я могу стабилизировать его состояние, - сказала врач. - На несколько дней. Но это только отсрочка. Он будет страдать, имейте ввиду. Вы сможете забрать его домой - попрощаться.
Она сидела в коридоре, пока ставили капельницу. Рядом устроился пожилой мужчина с клеткой, в которой сидел большой попугай. Попугай молчал, только переступал с лапы на лапу и смотрел круглыми глазами.
- Кеша, - мужчина жалобно улыбнулся, перехватив ее взгляд. - Ему за тридцать уже. Жена завела когда-то, я сначала ругался сильно, ну куда нам птица. А потом привык к нему. Когда Люба умерла, сказал себе: буду за ним ухаживать, пока сам живу. Обещал ей.
- Обещание, - Нина Григорьевна встала, и уставилась на дверь, за которой лежал ее кот.
- Да. Иногда обещание - это единственное, что у нас остается.
Неясная мысль вдруг кольнула где-то внутри ее головы. Она потерла левый висок. И вдруг поняла.
Конечно, Тимофей - это не просто кот. Это обещание Коле, он хотел бы, чтобы она жила и радовалась жизни и за себя и за него.
Врач вынесла Тимофея. Кот взглянул на нее требовательно и в его зеленых глазах она тоже прочла: живи, хозяйка.
***
Домой она привезла его под утро. Осторожно положила на подоконник - на его любимое место. Он дышал тяжело, редко, но, когда она села рядом, потянулся к ее руке, ткнулся носом в ладонь.
Потом она позвонила дочери. Не попросить денег, не пожаловаться. Просто сказать, как есть.
- Катя, Тимофей умирает. Приезжай попрощаться. Мне очень хочется, чтобы ты была рядом. Я трезвая, и я хочу, чтобы ты приехала. Не ради кота, а ради меня. Ради нас.
- Я выезжаю, - ответила Катя, немного помолчав.
* * *
Последние три дня Тимофея стали чем-то, чего Нина Григорьевна не ожидала. Катя приехала с мальчиками, и впервые за много лет квартира наполнилась жизнью.
Она не пила. Ей было некогда пить - нужно было быть рядом с Тимофеем, нужно было разговаривать с внуками, нужно было показывать им старые фотографии и рассказывать истории, которые она сама почти забыла.
- Баб, а это кто? - спросил младший, Миша, тыкая пальцем в пожелтевший снимок.
- Это дедушка. Твой дедушка Коля. Он был добрый и всегда смеялся.
- А почему он умер?
- Потому что все когда-нибудь умирают, - сказала она. - Но это не страшно. Страшно, когда забывают того, кто умер. А мы не забудем, правда?
Миша серьезно кивнул и побежал к Тимофею… осторожно погладить. Кот не шевелился, но, когда мальчик коснулся его шерсти, дернул ухом. Будто хотел показать: вижу тебя, слышу, я еще здесь.
В последний вечер Нина Григорьевна села за пианино. Она не играла при дочери много лет – стеснялась ее, боялась показаться смешной, старой. А тут вдруг захотелось.
Она играла что-то из Шопена - ноктюрн, который когда-то любил Коля. Играла плохо, сбивалась, но никто не смеялся. Катя стояла в дверях и плакала беззвучно. Мальчики притихли на диване. А Тимофей лежал на подоконнике и смотрел на нее - смотрел так, будто прощался.
Он умер ночью, тихо. Луна светила в окно, заливая подоконник серебряным светом. Нина Григорьевна сидела рядом, держала его за лапку - маленькую, уже холодную - и шептала что-то бессмысленное, ласковое, как шептала когда-то Кате, когда та была маленькой и болела.
- Иди по радуге, - сказала она наконец. - Иди к нему к Коле. Он ждет.
***
Прошло несколько месяцев. Осень сменилась зимой, потом пришла весна - мокрая, грязная, но уже пахнущая чем-то новым.
Нина Григорьевна вела занятия в интернате. Теперь она приезжала сюда не два раза в неделю, а три - ее попросили. Оказалось, что старики ждут ее, спрашивают, если она задерживается. Оказалось, что она нужна.
Зоя Михайловна , та самая строгая старуха из первого ряда, сидела теперь рядом с ней за пианино. Выяснилось, что она была когда-то певицей, потеряла голос от болезни горла, и пианисткой. Петь она не могла, но пальцы помнили клавиши. Они играли в четыре руки - плохо, со смехом, путая ноты, но разве это было важно?
Валентина Павловна приносила чай и пирожки из буфета.
Сергей Васильевич, тот самый человек из ветклиники, с попугаем - заглядывал к ней домой иногда «просто поговорить». Они умудрились продолжить знакомство, после того как случайно снова встретились на улице.
Кеша был жив и здоров, а через месяц выучил новое слово - «Ниночка». Сергей Васильевич смущался, уверял, что не учил, но глаза у него при этом были хитрые.
Катя звонила теперь каждый день. Не «как дела, мам, ладно, потом созвонимся», а подолгу разговаривала. Рассказывала про мальчиков, про работу, про мужа.
На подоконнике в квартире Нины Григорьевны стояла фотография Тимофея рядом с фотографией Коли. Два ее любимых мужчины, ушедших туда, куда ей пока рано.
А у батареи, свернувшись калачиком, спал рыжий котенок. Его привезла Катя в свой последний приезд, сунула матери в руки и сказала:
- Знаю, что ты не просила, но мне кажется, он тебе нужен.
Котенка назвали Рассвет.
Потому что каждое утро, когда Нина Григорьевна просыпалась, теперь всегда от мурлыканья, от теплого тельца под боком, она вспоминала слова Валентины Павловны про розовый рассвет.
Про то, что кто-то уже никогда этого не увидит. А она – видит, и потому должна радоваться жизни и за себя, и за тех, кого уже нет рядом. Должна жить. За них всех. ⬇️ЧИТАТЬ ДУШЕВНОЕ⬇️