- В моем доме твоему ребенку не место, - сказал мамин новый друг. И мама согласилась.
Восьмилетнему Андрею казалось, что жизнь рухнула навсегда, когда за ним приехала казенная машина. Мама обещала забрать «скоро». Но дни складывались в месяцы, месяцы - в годы...
И только одна маленькая фигурка в старом пальто каждое воскресенье появлялась у забора. В дождь, в снег, в мороз. Всегда.
Можно ли построить счастье на руинах предательства? И как отпустить боль, будучи преданным самым близким человеком.
***
Андрей запомнил то лето навсегда. Не потому, что оно было каким-то особенным - июль как июль, жаркий, пыльный, с тополиным пухом, забивающимся в нос и в углы подъездов. Ну, вы знаете эти маленькие городки. Все друг друга знают, все про всех все знают, бабки на лавочках судачат с утра до вечера.
Вечером из окон тянет жареной картошкой, из каждого двора - одни и те же песни по радио. Скукота, в общем. Но для восьмилетнего мальчишки - целый мир.
Андрею было восемь. И он был счастлив. Вот просто так - счастлив, и все. Это потом уже понимаешь, что было счастье. А тогда - какое там, просто жил себе и жил.
Отец работал дальнобойщиком.
Уезжал надолго, возвращался усталый, небритый, пахнущий дорогой и соляркой. Привозил гостинцы: маме - духи в смешных флакончиках, Андрею - машинки, жвачку, однажды - настоящий швейцарский нож с кучей лезвий.
Мама ахала, ругалась, что ребенку нельзя такое, но нож не отобрала, и Андрей носил его в кармане как величайшую драгоценность.
Отца звали Сергей. Высокий, чуть сутуловатый - ну, знаете, как бывают большие мужчины, которые словно стесняются своего роста. Глаза темные, а голос - мягкий, совсем не под стать такой фигуре. Смеялся он редко, это да. Но уж когда смеялся - господи, Андрей готов был что угодно сделать, лишь бы услышать этот смех еще раз. Низкий такой, раскатистый.
Мама, Наталья, была красивая.
Это Андрей знал точно, потому что так говорили все: и соседки, и продавщицы в магазине, и даже участковый, который приходил проверять прописку. Светлые волосы, тонкие черты, какая-то нездешняя, городская элегантность - даже в простеньком ситцевом платье она выглядела так, будто случайно забрела в этот пыльный городок из какого-то другого, лучшего места.
Наверное, так оно и было. Мама часто стояла у окна и смотрела на улицу с выражением, которое маленький Андрей не мог тогда назвать, но запомнил. Позже он понял: это была тоска.
Тоска по чему-то, что она себе навыдумывала и чего жизнь ей не дала.
Бабушка Зина жила через два двора. К ней Андрея отправляли, когда родителям нужно было «поговорить» - он быстро научился понимать, что за этим словом скрываются ссоры, хлопанье дверьми и мамины слезы.
У бабушки было хорошо. Пахло пирогами и геранью. На подоконниках стояли банки с вареньем, и Андрею строго-настрого запрещалось их трогать, но он все равно иногда отвинчивал крышку и слизывал сладкую пенку. Бабушка делала вид, что не замечает.
- Ты вылитый отец, - говорила она, глядя на внука, и в ее голосе звучало что-то странное, похожее на гордость пополам с печалью. - Сережка мой в детстве точно такой же был. Такой же шебутной.
Андрей не знал, что значит «шебутной», но ему нравилось быть похожим на отца.
А потом отец не вернулся.
Это случилось в августе, под самый конец лета. Андрей помнил душную ночь, распахнутое окно, запах отцветающих флоксов с клумбы под окном. Он лежал в своей комнате и не мог уснуть от жары.
Сначала был звонок. Потом мамин голос - странный, незнакомый. Потом тишина, долгая, и какая-то неправильная тишина. А потом он услышал через стену:
- Сережа не вернется. Его фура попала в аварию.
Похороны он почти не запомнил. Только жару, тяжелый запах цветов и бабушкину руку - сухую, маленькую, но крепко держащую его ладонь. Мама стояла у гроба вся в черном, красивая даже в этот день, и плакала. Но Андрея она не обнимала, не прижимала к себе, не гладила по голове.
Она вообще его будто не видела.
***
Прошел год. Самый странный год в жизни Андрея - и не потому, что отца не стало, хотя это, конечно, было тяжело. Странным было другое: мама постепенно, незаметно становилась чужой.
Она больше не готовила его любимые блинчики по воскресеньям. Не проверяла уроки. Не приходила поцеловать на ночь. Она будто существовала в каком-то параллельном мире, где Андрея не было вовсе.
Зато появился Виктор.
Он приехал через полгода после похорон. Высокий, широкоплечий, двигается так, будто весь мир ему должен. Машина дорогая, часы дорогие, одеколоном за версту несет - и тоже, небось, не дешевым. Все при нем, в общем. Рассказывал про какой-то бизнес в областном центре, про квартиру с видом на реку, про рестораны, про море. Красиво рассказывал.
- Мы познакомились через знакомых, - сказала мама. Андрей, между прочим, не спрашивал. - Он хороший человек. Ты должен его уважать.
Вот интересно, думал Андрей, с чего это он должен уважать какого-то чужого дядьку? Приходит к ним домой, разговаривает с мамой, а на Андрея смотрит как на пустое место. Будто его и нет в комнате. Но Андрей молчал. Он уже тогда научился молчать.
Виктор привозил маме цветы и конфеты. Маме - не Андрею. Иногда, словно спохватившись, он совал мальчику шоколадку, но делал это так, будто отмахивался от надоедливой мухи.
Мама рядом с Виктором преображалась. Она снова смеялась, надевала красивые платья, красила губы. В ее глазах появилось что-то лихорадочное, какая-то жадная надежда - на ту самую другую жизнь, о которой она мечтала у окна.
А потом случился тот разговор.
Андрей не должен был его слышать. Он уже спал или делал вид, что спит, потому что голоса на кухне были слишком громкими. Он встал, подкрался к двери и услышал:
- В моем доме не будет чужого ребенка, — это был Виктор, и голос его звучал холодно и уверенно. - Он будет вечно напоминать о твоем первом браке. Определи его куда-нибудь - в интернат, куда хочешь. Иначе я ухожу.
Тишина. Андрей ждал, что мама скажет что-то. Что она закричит, выгонит этого человека, защитит сына.
Вместо этого он услышал ее голос… тихий, дрожащий:
- Но как же я без тебя?
Он не дослушал. Он вернулся в кровать, накрылся одеялом с головой и лежал так до утра, не шевелясь, почти не дыша.
Он уже знал, что будет дальше. Знал… и ничего не мог изменить.
***
Бабушка пришла на следующий день. Андрей никогда не видел ее такой - маленькую, сухонькую женщину с обычно мягким лицом - такой яростной, такой отчаянной.
- Ты с ума сошла? - голос ее срывался. - Наташка, одумайся! Это же твой сын! Кровь твоя!
- Ты не понимаешь, - женщина говорила тускло, монотонно, как заученный урок. — Это временно. Я его заберу, когда устроюсь, это всего-то на год-два.
- На год-два? Ты сама-то себя слышишь?
- У меня нет выбора!
- Выбор есть всегда! Отдай его мне! Я выращу, я справлюсь!
Тишина. Потом снова мамин голос, чужой, далекий:
- Виктор не хочет. Он говорит, ты будешь настраивать Андрея против нас.
- Виктор? При чем тут Виктор, какое отношение он имеет к моему внуку?
- Он станет моим мужем, а значит решает теперь он.
Андрей слушал это, стоя за дверью, и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Не с треском, не с болью, скорее тихо, незаметно, как лопается истончившийся лед под весенним солнцем.
Через неделю за ним приехала машина.
Мама собрала его вещи в большую клетчатую сумку. Она говорила что-то про «хорошее место», про «новых друзей», про то, что это «ненадолго». Андрей не слушал. Он смотрел на нее - на красивое, чужое лицо… и пытался запомнить. Не понимал еще, зачем. Просто чувствовал, что надо.
Бабушка стояла во дворе.
Она плакала беззвучно, как плачут люди, которые уже выплакали все слезы и больше не могут издать ни звука. Андрей обнял ее, вдохнул знакомый запах - пироги, герань, что-то еще, неуловимо родное.
- Я приеду, - прошептала она. - Я найду тебя, я обещаю.
Он кивнул. Он хотел ей верить.
Машина тронулась. Андрей смотрел в заднее стекло. Бабушка бежала за машиной... маленькая, в своем стареньком платке. Бежала… а потом вдруг остановилась и опустилась на колени. Прямо там, на пыльной дороге.
Господи, как же она там стояла на коленях, одна, посреди этой пыли.
Он не заплакал. Он не мог. Внутри было пусто и тихо - как в доме, из которого вынесли всю мебель.
***
Интернат был большим, серым, пахнущим хлоркой и вареной рыбой. «Специальное учреждение для детей, оставшихся без попечения родителей» - так это называлось официально. Дети между собой называли проще: детдом.
Андрея определили в группу для среднего возраста. Двенадцать мальчиков в комнате, железные кровати, тумбочки, крашенные казенной зеленой краской. На стене выцветший плакат с правилами поведения.
Первые дни он не разговаривал ни с кем. Сидел на своей кровати, у окна, и смотрел на дорогу. Ждал.
Мама обещала приехать «скоро». Он не знал, сколько именно длится это «скоро» - день, неделя, месяц? Он ждал каждую машину, въезжавшую во двор. Вглядывался в каждое женское лицо.
Прошел месяц. Потом два. Потом полгода.
Она не приехала.
***
Тамара Ивановна работала воспитательницей в интернате уже много лет. Женщина средних лет, невысокая, полноватая, с добрыми голубыми глазами.
У нее был свой сын - когда-то.
Он погиб в автокатастрофе в семнадцать. С тех пор Тамара Ивановна так и жила одна.
Она заметила его на третий день. Ну, как не заметить - сидит у окна, не ест ничего, вздрагивает от каждого звука. Маленький, потерянный.
Она не стала задавать вопросов, не стала лезть в душу. Просто однажды вечером села рядом с ним на кровать и положила на тумбочку книгу.
- Это Жюль Верн, - сказала она. - Дети капитана Гранта. Любишь приключения?»
Андрей пожал плечами.
- Ну, полистай на ночь. Если понравится, то у меня еще есть.
Он начал читать от скуки, чтобы чем-то занять голову. И втянулся. Через неделю пришел к Тамаре Ивановне за следующей книгой. Потом за следующей. Так они и подружились - странной, неправильной по всем меркам дружбой взрослой женщины и девятилетнего мальчика.
Она научила его играть в шахматы. Помогала с домашними заданиями. Иногда, когда другие воспитатели не видели, совала ему печенье или яблоко из своих запасов.
Но главное… она говорила с ним. Не как с ребенком, которого надо воспитывать и учить уму-разуму. Говорила как с человеком.
- Ты не виноват, - сказала она однажды, когда Андрей наконец рассказал ей все. - Запомни это, Андрюша. Что бы ни случилось, что бы тебе ни говорили, ты никогда не был виноват. Это не твоя ответственность, не твоя вина, не твой выбор. Ты был ребенком. Ты и сейчас ребенок. А взрослые должны были тебя защитить.
Он слушал и пытался поверить. Только получалось плохо.
***
Митя Громов появился в интернате через год после Андрея. Рыжий, худой, с россыпью веснушек и вечно разбитыми костяшками пальцев, он дрался почти каждый день. С другими детьми, с воспитателями, однажды даже с директором.
Его мать пила. Не просто выпивала иногда, как многие в их городе, - пила серьезно, запойно, так, что забывала кормить сына по несколько дней. Соседи вызвали опеку, Митю забрали.
Он ненавидел весь мир – рьяно ненавидел, открыто, не скрывая. Ненавидел воспитателей, правила, железные кровати, зеленые стены. Особенно ненавидел детей, которые плакали по ночам,
Слабаки и нытики, как он их называл.
Почему они с Андреем подружились - загадка, которую Андрей так и не разгадал. Может, потому что Андрей не плакал. Может, потому что не лез с глупыми вопросами. Может просто потому, что однажды дал отпор дурковатому верзиле из старшей группы, который хотел отобрать у Мити единственную ценную вещь - фотографию матери.
- Ты нормальный, - сказал Митя после драки, прикладывая к разбитой губе мокрую тряпку. - Не как эти овощи.
Так они стали друзьями. Или братьями, называть можно по-разному, суть одна. Двое против всего мира.
***
Бабушка сдержала обещание.
Она появилась через три месяца после того, как Андрея увезли, - просто пришла к забору интерната и стояла там, пока кто-то из детей не позвал воспитательницу. Охранник хотел ее прогнать, но Тамара Ивановна вмешалась:
- Она же ничего плохого не делает. Пусть постоит.
Андрей увидел ее из окна и не поверил своим глазам. Маленькая фигурка в старом пальто, платок на голове, в руках сверток.
Он выбежал во двор и бросился к забору. Сердце его казалось вот-вот выскочит из груди. Ему даже дышать стало тяжело от волнения. Он протиснул ручонки сквозь прутья, схватил ее за рукав. Вцепился.
- Баба Зина!
Она плакала и смеялась одновременно, совала ему сверток - там были пряники, варежки, которые она связала сама, и открытка с нарисованным от руки корабликом.
- Я пыталась забрать тебя, - говорила она, захлебываясь словами и вытирая слезы. - Ходила по всем инстанциям, до Москвы дошла. Они говорят - мать не дает согласия. Без ее согласия никак. Я продала дом, Андрюша, хотела адвоката нанять, квартиру купить, чтоб жилплощадь приличная была. Все равно отказали.
Андрей слушал и не понимал: как можно продать дом, тот самый дом с геранью и вареньем, ради внука, которого все равно не отдают?
- Я теперь здесь живу, рядышком, - продолжала бабушка. - Сняла комнату в коммуналке. Буду приходить каждую неделю. Слышишь? Каждую неделю.
Она приходила.
Иногда охранники гоняли ее, иногда разрешали постоять у забора. Она всегда приносила что-нибудь - еду, вязаные вещи, книги. Однажды принесла тот самый швейцарский нож - отцовский, который Андрей забыл дома, когда его увозили.
- Сохрани, - шепнула она. — Это же от папы твоего, помни его.
Андрей хранил. И помнил.
***
Шли годы.
Андрей рос, учился, менялся. Был молчаливым ребенком - стал молчаливым подростком. Жестким, колючим, никого к себе не подпускал. Учился, правда, хорошо. Но не потому, что хотел чего-то там добиться, нет. Просто книжки и уроки хоть как-то заполняли эту болезненную пустоту внутри. Он играл в шахматы с Тамарой Ивановной, дрался спина к спине с Митей, когда приходилось, и каждое воскресенье ждал бабушку у забора.
Она старела на его глазах.
Седые волосы, глубокие морщины, палочка, на которую она стала опираться несколько лет назад. Но она приходила в дождь, в снег, в тридцатиградусный мороз. Всегда.
***
Когда Андрею исполнилось семнадцать, он узнал, что у матери родилась дочь. Марина. Тамара Ивановна рассказала, она случайно увидела фотографию в местной газете. Наталья была там, на каком-то благотворительном вечере. Красивая, нарядная, улыбающаяся. Рядом красовался Виктор и маленькая девочка в пышном платье.
Андрей смотрел на это фото долго. Пытался что-то почувствовать… обиду, злость, боль. Но внутри было все так же пусто.
В тот момент он решился написать письмо. Первое и последнее.
- Мама, я скоро выпускаюсь из детдома. Я не держу на тебя зла. Может быть, мы могли бы встретиться? Просто поговорить. Я ничего не попрошу. Обещаю.
Адрес он узнал у бабушки. Отправил. Ждал.
Прошел месяц. Два. Три.
Ответа не было.
***
А потом погиб Митя.
Он сбежал из интерната в ноябре, в холодном, промозглом, с ранним снегом и ледяным ветром. Сбежал, потому что узнал: его мать вышла из запоя, устроилась на работу, вроде бы наладила жизнь. Ему оставалось полгода до выпуска, но он не мог больше ждать. Он очень хотел домой.
Митю нашли через несколько дней. Под мостом, в тридцати километрах от города. Переохлаждение. Домой он так и не дошел.
Андрей узнал об этом от Тамары Ивановны.
Она потом говорила что-то тихо, осторожно, как говорят с человеком, который может в любую секунду сорваться. Он уже не слышал. В ушах стоял шум, как от далекого водопада.
Потом он разбил окно в спальне. Голыми руками, не чувствуя боли, не замечая крови. Кричал что-то, он сам потом не помнил, что именно. Кажется, «Почему? Он просто хотел домой!»
Тамара Ивановна держала его, пока он плакал. Она ничего не говорила. Просто держала.
На следующий день было воскресенье. Он забыл об этом… потерял счет дням после известия о Мите. Но утром вспомнил и пошел к забору.
Бабушка была там.
Она стояла в своем старом пальто, с палочкой, с очередным свертком в руках. Когда увидела его лицо - заплакала. Она уже все знала. Тамара Ивановна позвонила ей накануне вечером.
- Баба Зина, - он прижался лбом к холодным прутьям. - Почему ты не сдалась?
Она коснулась его лица сквозь решетку морщинистой ладонью, пахнущей пирогами и яблоками, как всегда.
- Потому что ты - все, что осталось от моего Сереженьки. Я обещала ему на могиле. И потому что ты мой внук. Моя частичка. Этого достаточно.
Он закрыл глаза и прижался щекой к ее ладони.
Митя искал мать, которая его бросила. А у него, Андрея, все это время была бабушка - которая никогда не бросала.
***
Андрей выпустился из интерната на следующий год. Позади - школа при интернате, аттестат с нормальными, крепкими оценками. Впереди - взрослая жизнь, к которой никто толком не готовил.
Государство выделило ему комнату в общежитии. Койко-место среди таких же, как он, выпускников интернатов, детей без родителей, никому не нужных взрослых детей. Он подал документы в техникум - там для сирот были льготы при поступлении.
Он учился. Одновременно работал грузчиком, разнорабочим, кем придется. Копил на дальнейшее обучение, потому что техникум - это было мало, это было не то, на что он замахивался. Он хотел стать инженером, как отец мечтал когда-то.
И каждые выходные ездил к бабушке.
Она жила все в той же комнате коммуналки - крошечной, со скрипучим диваном, с иконой в углу, с геранью на подоконнике. Герань она привезла с собой, когда продала дом. Единственное, что осталось от той, прежней жизни.
Они пили чай с ее пирогами - она пекла теперь редко, сил не хватало, но к его приезду всегда старалась.
Она рассказывала об отце - каким он был мальчишкой, как любил машины, как мечтал объездить всю страну. Андрей слушал и пытался представить того молодого, живого отца, которого он почти не помнил.
- Ты очень похож на него, - говорила бабушка. - Не внешне. Внутри. Такой же упрямый. Такой же сильный.
Андрей не чувствовал себя сильным. Но спорить не хотел.
***
Он поступил в институт - на вечернее отделение, потому что днем работал. Получил диплом инженера. Устроился на завод. Медленно, по крупицам, строил жизнь, которую у него отняли в восемь лет.
И познакомился с Катериной.
Она работала медсестрой в заводской поликлинике. Андрей пришел туда с травмой - ерунда, содрал руку о станок, - и увидел ее. Невысокая, темные волосы, глаза карие, внимательные такие. И голос тихий, спокойный.
Она перевязала ему руку:
- Приходите завтра, повязку сменить надо.
Он пришел. И потом еще. И еще. Рана давно зажила, но он продолжал приходить - просто поговорить, просто увидеть ее.
Катерина была из нормальной семьи. Мама, папа, младший брат, дача с яблонями, воскресные обеды у бабушки. Все то, чего у Андрея никогда не было. Он боялся, что она не поймет, не примет его прошлое. Он долго не рассказывал.
Когда рассказал - ждал чего угодно. Жалости, брезгливости, неловкости. Но…
Она просто взяла его за руку и сказала:
- Ты же не виноват в том, что с тобой сделали. А какой ты человек - я вижу и сама.
Они поженились через год. Тихо, скромно, была регистрация и обед в маленьком кафе. Бабушка, конечно, была. Куда ж без нее. Счастливая, вся в слезах, даже достала из шкафа свое лучшее платье - хранила его, наверное, лет сто.
- Дождалась, - шептала она, целуя внука. - Слава богу, дождалась и твоего счастья, родной.
***
Звонок раздался ночью. Андрей и Катерина уже спали: она на пятом месяце, засыпала рано, уставала быстро. Он снял трубку, не глядя, еще не проснувшись толком.
- Андрей Сергеевич? Ваша бабушка, Зинаида Петровна, доставлена в городскую больницу. Инсульт.
Он не помнил, как оделся. Не помнил, как вызвал такси, как бежал по больничным коридорам. Помнил только ее лицо - белое, неподвижное, и тонкую руку с иглой капельницы.
Она была в сознании.
- Андрюша, - прошептала она, и он наклонился ближе, чтобы слышать. - Позови свою мать. Я хочу уйти, простив ее. Не ради нее. Ради тебя. Чтобы ты не нес эту тяжесть.
- Баба Зина, тебе нельзя волноваться. Врачи сказали, что ты поправишься.
- Не говори глупостей. Я знаю, когда пора. Позови ее. Сделай это для меня.
Он смотрел на нее - на женщину, которая столько лет была его единственной семьей, его якорем, его верой в то, что люди способны любить просто так.
- Хорошо. Я позвоню.
***
Номер телефона матери он узнал много лет назад, когда писал то письмо. Хранил на всякий случай, сам не зная зачем. Ни разу не набирал.
Теперь набрал.
Раздался гудок. Еще один. Еще.
- Алло?
Голос был незнакомый. Постаревший, хриплый. Но он почему -то узнал его сразу.
- Это Андрей, - сказал он, и в трубке повисла тишина. - Бабушка в больнице. Инсульт у нее. Она хочет тебя видеть.
Долгая пауза. Он слышал, как она дышит… тяжело так, прерывисто.
- Я приеду, - наконец сказала она. - Скажи адрес. Я приеду.
***
Она вошла в палату на следующий день. Андрей посмотрел на нее и не сразу понял, кто это. Та красивая женщина из его памяти, с газетной фотографии - куда она делась? Перед ним стояла совсем другая. Немолодая, измотанная какая-то. Волосы тусклые, глаза потухшие.
Это потом уже он узнал: Виктор бросил ее год назад. Ушел к молодой, бизнес забрал, оставил ни с чем. Марина, дочка, выросла, уехала в столицу и почти не звонит.
Но тогда, в палате, он ничего этого не знал. Просто смотрел на нее и пытался хоть что-то почувствовать.
- Мама, - сказал он.
Она вздрогнула. Посмотрела на него… долго и жадно, будто пытаясь запомнить. Он видел, как дрожат ее губы, как наполняются слезами глаза.
- Прости меня, - она упала на колени прямо на больничный пол. - Господи, прости. Я была трусливой эгоисткой. Прости, сынок.
Он молчал. Он не знал, что сказать.
«Я прощаю тебя» - было бы ложью. «Я ненавижу тебя» - тоже не правда. Он не чувствовал ненависти. Он не чувствовал почти ничего. Только усталость. И какое-то странное, неуместное облегчение, наверное, от того, что молчание наконец нарушено.
Зинаида Петровна смотрела на них обоих с кровати. На невестку, которая отвернулась от родного сына много лет назад. На внука, которого она так и не смогла забрать, но не переставала любить никогда.
Она улыбнулась умиротворенно и закрыла глаза. Навсегда.
***
Прошло несколько лет.
Субботнее утро. В квартире пахнет блинами - Андрей готовит их каждую субботу, по рецепту, который когда-то записал со слов бабушки. Тесто на кефире, с пузырьками, блины получаются тонкие, кружевные.
- Папа! Папа! Мне с вареньем!
Сережа, семь лет. Назван в честь деда. Такой же темноглазый, такой же непоседливый. Он сидит за столом на высоком табурете и болтает ногами, не доставая до пола.
- А мне с творогом! - это Зина, четыре года. Названа в честь прабабушки. Светлая, как мать, с серьезным, не по годам взрослым взглядом.
Катерина накрывает на стол - тарелки, чашки, салфетки. Она располнела после двух родов, но Андрею она кажется еще красивее, чем когда-либо.
Звонок в дверь.
- Это бабушка! - кричит Сережа и несется в прихожую.
Андрей смотрит, как сын открывает дверь, как бросается обнимать Наталью. Она приезжает каждые выходные - уже несколько лет подряд. Привозит детям игрушки, помогает Катерине по хозяйству, читает внукам книжки перед сном.
Она не пытается быть идеальной бабушкой. Она просто есть. Рядом. Насколько ей позволяют.
Андрей так и не сказал ей:
- Я тебя прощаю. Она не просит об этом больше. Между ними установилось что-то странное, неопределенное - не примирение, не прощение, но и не вражда. Что-то вроде хрупкого перемирия, которое держится на детях, на общем чае, на молчаливом согласии не ворошить прошлое.
- Ба! Смотри, что я нарисовал! - Сережа тащит Наталью за руку, показывает картинку. Она смотрит, хвалит, гладит его по голове.
Андрей наблюдает эту сцену и думает о себе - о мальчике, который много лет назад сидел у окна и ждал маму, которая не приехала.
Он больше не тот мальчик.
***
Вечер. Дети спят. Андрей и Катерина сидят на кухне вдвоем. Она пьет чай, он смотрит в окно.
- Ты простил ее? - тихо спрашивает Катерина.
Он молчит. Думает.
- Я не знаю, можно ли это назвать прощением, - говорит наконец. - Я не забыл. Я помню каждый день у того окна. Каждое воскресенье, когда бабушка приходила, а мама - нет. Это невозможно забыть.
Пауза. За окном горят фонари, слышен далекий шум машин.
- Но я понял, что ненависть - это постоянная боль внутри. А я хочу жить дальше и быть счастливым.
Катерина не отвечает. Просто берет его за руку - молча, крепко сжимает.
Этого достаточно.
***
На стене в гостиной висят три фотографии в рамках.
Сергей. Молодой, улыбающийся, в клетчатой рубашке. Андрей нашел это фото среди бабушкиных вещей после ее смерти.
Зинаида Петровна. На фоне летнего сада, с пирогом в руках. Снимок сделал сам Андрей - много лет назад, когда купил первый телефон с камерой.
И маленький Андрей между ними. Фотография из той, другой жизни. Счастливый восьмилетний мальчик, который еще не знает, что его ждет.
Рядом - новая фотография. Андрей, Катерина, Сережа, Зина. И чуть в стороне, на краю кадра - Наталья. Не в центре. Но в кадре.
***
Утро. Понедельник.
Андрей ведет Сережу в школу. Мальчик болтает без умолку про динозавров, про друга Кирилла, про то, что хочет собаку и назовет ее Рексом.
- Пап, а ты правда жил без мамы, когда был маленький? - спрашивает вдруг Сережа.
Андрей сбивается с шага. Они обсуждали это - он и Катерина - как рассказать детям, когда рассказать, сколько рассказать. Видимо, Сережа что-то услышал или понял сам.
- Правда, - говорит Андрей. - Но у меня была бабушка. Баба Зина, в честь которой названа твоя сестренка. Она меня очень любила.
- А сейчас у тебя есть мы!
- Да, сейчас у меня есть вы.
Они идут дальше. За ними, на некотором расстоянии, идет Наталья - она попросила разрешения проводить их сегодня. Андрей кивнул молча, коротко.
Сережа оборачивается, машет ей рукой. Она машет в ответ. Улыбается - осторожно, неуверенно. Но улыбается.
Потом Сережа поднимает голову на отца:
- Пап, а почему ты всегда так крепко держишь мою руку?
Андрей смотрит вниз - на маленькую ладошку в своей руке. На пальцы, которые доверчиво сжимают его пальцы. На эту хрупкую, драгоценную связь.
И отвечает уверенным голосом:
- Потому что я тебя никогда не отпущу.
Где-то позади остается женщина, которая смотрит им вслед.
Впереди - обычный день. Обычная жизнь. То маленькое, негромкое счастье, которое Андрей строил по кирпичику, год за годом, на руинах, оставленных теми, кто должен был его любить.
Он построил его сам.
И он его не отпустит👇ЧИТАТЬ ДЛЯ ДУШИ👇