— Слышь, Кать, а чё ты жмёшься? Тебе жалко, что ли? У тебя ж теперь денег — куры не клюют, а я на маршрутке трясусь каждый день. Не по-людски это, понимаешь? Не по-родственному.
Виталик выплюнул хрящ от утиного крылышко прямо в тарелку, звонко, с вызовом. Жир блестел у него на подбородке, и Катя почему-то зацепилась взглядом именно за этот блеск. Ей вдруг показалось, что это не утиный жир, а какое-то специальное масло, которым брат смазывается, чтобы проскальзывать через любые жизненные трудности, нигде не застревая.
За окном уже сгущались синие сумерки, в квартире родителей пахло жареным луком, старой мебелью и душными ожиданиями. Катя пришла сюда два часа назад, счастливая, окрылённая, с огромным тортом из кондитерской «Пушкинъ» и пакетом элитного чая. Ей хотелось праздника. Ей хотелось, чтобы мамины глаза загорелись гордостью, а папа, вечно скупой на похвалу, хлопнул её по плечу и сказал: «Ну, Катюха, ну голова!».
Ведь повышение. Начальник отдела маркетинга. Зарплата, о которой она пять лет назад боялась даже мечтать, разглядывая ценники в «Пятёрочке».
— Виталя, не дави на сестру, — мягко, но с той самой знакомой интонацией проворковала мама, Галина Борисовна. Она подложила Кате ещё ложку пюре, хотя тарелка и так была полна. — Дай человеку поесть спокойно. Катюш, ты кушай, кушай. Уточка — загляденье вышла, я её с антоновкой томила, как ты любишь. А то вон, одни глаза остались, кожа да кости. На новой должности-то небось совсем загоняют?
— Загоняют, мам, — кивнула Катя, пытаясь проглотить комок в горле. Пюре не лезло. — Ответственности больше. Людей в подчинении пятнадцать человек.
— Пятнадцать... — задумчиво протянул отец, Виктор Петрович. Он сидел во главе стола, поправляя очки на переносице. Перед ним лежал не кусок утки, а раскрытый блокнот в клеточку и шариковая ручка. Дешёвая такая, с обгрызенным колпачком. — Это серьёзно. Это уровень. Ну, раз уровень, значит, и ресурс соответствующий. Давай-ка, дочь, прикинем дебет с кредитом. Ты цифру-то точную назови. А то «много», «много»... Это понятие растяжимое.
Катя назвала. Сумма повисла в воздухе, тяжёлая, весомая. Виталик даже жевать перестал, глаза округлились.
— Ни фига себе... — выдохнул он. — Это ж три моих зарплаты. Если б я работал, конечно. А так — все пять, если считать то, что я шабашками перебиваюсь.
Отец деловито крякнул и записал цифру в верху страницы. Подчеркнул её дважды. Жирно так, с нажимом, словно ставил печать на приговор.
— Неплохо, — резюмировал он. — Очень даже неплохо для бабы. Ну, теперь заживём.
Внутри у Кати что-то неприятно царапнуло, как гвоздём по стеклу. «Заживём». Множественное число.
— Пап, ну я вообще-то планировала... — начала было она, но отец поднял ладонь, останавливая её.
— Планировать, Екатерина, надо с умом. Семья — это единый организм. Где густо, туда и отток, где пусто — там приток. Закон сообщающихся сосудов, физика, шестой класс. Вот смотри, — он постучал ручкой по бумаге. — Перво-наперво, коммуналка. Мы с матерью пенсионеры, нам эти квитанции — как ножом по горлу. Тарифы растут, а пенсия — кукиш. Я считаю справедливым, если ты эту статью расходов полностью на себя возьмёшь. Тебе это — тьфу, один раз в ресторан не сходить, а нам подспорье. Пишу: пять тысяч ежемесячно.
Катя моргнула. Ну ладно. Пять тысяч — не катастрофа. Родители всё-таки. Помогали, растили. Хотя, если честно, последние три года она и так им подкидывала то на лекарства, то на продукты.
— Хорошо, пап. Коммуналку я потяну.
— Вот и умница, — улыбнулась мама, подливая ей брусничного морса. — Я знала, что ты у нас добрая душа. Не то что Людки дочь, та вон укатила в Москву и ни слуху ни духу. А ты ж наша, родная.
Но отец не унимался. Блокнот требовал заполнения.
— Дальше идём. Дача. Крыша течёт, Кать. Профнастил нынче золотой стал. Я узнавал на строительном рынке, там одних материалов тысяч на сто пятьдесят, плюс работа. Самому мне уже не влезть, спина не казённая. Значит, нанимать бригаду. С первой зарплаты твоей, думаю, перекроем. Запишем?
Сто пятьдесят тысяч. Она хотела купить себе нормальный ноутбук. Старый гудел, как вертолёт на взлёте, и перегревался через полчаса работы. А для новой должности техника нужна была быстрая.
— Пап, сто пятьдесят — это много. Я же ещё не получила эти деньги, а вы их уже...
— А мы не тратим, мы планируем! — перебил отец. — Сани готовь летом. Сейчас сезон начнётся, цены взлетят. Ты хочешь, чтобы у матери на голову капало, когда она рассаду высаживать будет?
Мать тут же сделала скорбное лицо и потёрла висок:
— Ой, да ладно, Витя, не дави ты. Поставлю тазик. Ну покапает, ну сырость... У меня ж бронхит хронический, но ничего, потерплю. Главное, чтоб у Катеньки всё хорошо было.
Манипуляция была грубой, шитой белыми нитками, но работала безотказно. Катя вздохнула.
— Ладно. Крыша. Но не сразу, частями.
— Частями крышу не кроют! — отрезал Виталик, снова вступая в разговор. Он уже расправился с уткой и теперь ковырял вилкой в торте, выковыривая самые вкусные кремовые розочки. — Катька, ну ты чё как неродная? Тебе жалко, что ли? У тебя бабла будет — горой. А тут родители в сырости.
— А ты, Виталик, не хочешь вложиться? — тихо спросила Катя, глядя брату в глаза. — Ты же там живёшь всё лето. Шашлыки жаришь, друзей водишь.
Виталик фыркнул, чуть не подавившись кремом.
— Я? Ты смеёшься? Откуда у меня? Я себя-то прокормить не могу пока. Я в поиске, Кать. Я ищу свой путь. Не всем же быть офисными крысами, бумажки перекладывать. У меня натура творческая, тонкая.
— Тонкая, — эхом повторила Катя. — Настолько тонкая, что ты у родителей пенсию стреляешь на сигареты.
— Так! — отец хлопнул ладонью по столу. Блокнот подпрыгнул. — Не ссориться! Мы тут дело обсуждаем. Виталик пока в сложной ситуации, ему поддержка нужна. Кстати, о Виталике. Пункт третий.
Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Пункт третий. Что ещё?
— Машина, — буднично произнёс отец, выводя слово в блокноте каллиграфическим почерком. — Парню двадцать восемь лет. Стыдно пешком ходить. Девки не смотрят. А ему личную жизнь устраивать надо, внуков нам рожать.
— И при чём тут я? — голос Кати дрогнул.
— При том, — вступил Виталик, оживившись. Он даже стул пододвинул ближе, навалился грудью на стол. — Смотри, сестрёнка. Я присмотрел «Шкоду». Не новую, трёхлетку, но в идеале. Там кредит всего ничего, если на пять лет раскидать. Ты оформляешь на себя, платишь, а езжу я. Тебе всё равно машина не нужна, ты в центре работаешь, там пробки, парковки платные... А мне — статус. Я на ней таксовать смогу, если прижмёт! Деньги в дом приносить!
— Таксовать? — Катя нервно усмехнулась. — Ты на прошлом «Логане», который папа тебе купил, таксовал? Или разбил его через два месяца по пьяни?
— Ну, было и было! — обиделся брат. — Кто старое помянет... Я тогда молодой был, глупый. А сейчас я остепенился. Кать, ну реально, для тебя этот платёж — ерунда. Тыщ двадцать в месяц. Ты даже не заметишь.
Катя перевела взгляд на мать. Галина Борисовна старательно отводила глаза, разглаживая несуществующую складку на скатерти.
— Мам? Ты тоже считаешь, что я должна купить Виталику машину?
Мать вздохнула, тяжело, с надрывом.
— Катенька... Ну он же брат твой. Родная кровь. Ему тяжело, он неприкаянный такой. А тебе бог дал талант, удачу. Надо делиться. Нельзя быть жадиной. Мы же тебя не жадностью воспитывали. Помнишь, как вы в детстве одной конфетой делились?
— Помню, — сказала Катя. Голос её стал сухим и твёрдым, как старая корка хлеба. — Я помню. Мне дарили кулёк конфет на ёлке в школе, а Виталик свой съедал за час и начинал ныть. И ты, мам, забирала у меня мой кулёк и отдавала ему. «Он же маленький, он плачет, а ты потерпишь». Я терпела, мам. Мне тридцать два года, я всё терплю.
Отец недовольно поморщился, постукивая ручкой по зубам.
— Хватит лирику разводить. Дело говорим. Значит, так: коммуналка, крыша, автокредит. И ещё... Матери зубы надо делать. Там мост полетел, надо импланты ставить. Это ещё тысяч двести. Но это можно во вторую очередь, после крыши. Итого, если прикинуть... У тебя на жизнь остаётся вполне прилично. На еду хватит, на колготки тоже. Куда тебе больше? Семьи у тебя своей нет, детей нет...
Катя смотрела на отца, на его аккуратный пробор, на очки в роговой оправе. Он не радовался её успеху. Он радовался, что актив, в который они «вкладывались» (хотя училась она на бюджете и подрабатывала с первого курса), наконец-то начал приносить дивиденды.
Она была для них не дочерью. Она была инвестиционным проектом. А Виталик был любимой игрушкой, в которую можно бесконечно вливать ресурсы, просто потому что он — «маленький».
— Семьи, говоришь, нет? — тихо переспросила Катя.
— Ну а где она? — хмыкнул Виталик. — Мужика нет, котов только кормишь. Вот мы — твоя семья. И ты обязана нам помогать. Это долг, поняла? Долг!
Слово «долг» повисло над столом, тяжёлое, как могильная плита.
Катя медленно положила вилку. Отодвинула тарелку с недоеденной, остывшей уткой. Встала. Ноги были ватными, но в голове вдруг прояснилось. Так ясно стало, словно кто-то включил прожектор в тёмной комнате.
Она протянула руку и взяла отцовский блокнот.
— Э, ты чего? — насторожился отец, но блокнот не отнял.
Катя взяла ручку. Она с силой, так, что порвала бумагу, перечеркнула весь лист. Крест-на-крест. Жирно.
— Ты что творишь, девка?! — взвизгнул отец, вскакивая со стула. — Сдурела?!
Катя перевернула страницу. На чистом листе, крупными печатными буквами, она написала одно единственное слово:
И П О Т Е К А
Положила блокнот на середину стола.
— А теперь слушайте меня, — сказала она. Голос не дрожал. Он звенел, как сталь. Такого голоса они у неё никогда не слышали. Это говорил не «добрый ребёнок», а руководитель отдела с пятнадцатью подчинёнными. — В следующем месяце я беру квартиру. Свою квартиру. Двухкомнатную, в хорошем районе. Первоначальный взнос — все мои накопления, которые вы считали своим «резервным фондом». Ежемесячный платёж будет съедать ровно семьдесят процентов моей новой, «шикарной» зарплаты.
— Какая... какая ипотека? — пролепетал Виталик, теряя свою наглость. — Ты чё? У тебя же съёмная есть... А нам?
— А вам — ничего, — Катя улыбнулась, но улыбка эта была страшной. — Лавочка закрылась, Виталик. Аттракцион невиданной щедрости окончен. Я тридцать два года была удобной. Я платила за твои курсы, которые ты бросил. Я покупала маме путевки. Я чинила папе машину. Хватит.
— Ты нас бросаешь? — прошептала мама, прижимая руки к груди. В её глазах уже набухали слёзы — привычное, отработанное годами оружие. — Родную мать бросаешь ради бетонных стен? Эгоистка! Мы же тебе всё отдали! Жизнь положили!
— Вы не жизнь положили, мам. Вы в меня вкладывали, чтобы потом жить за мой счёт. Это разные вещи.
Катя достала кошелёк. Открыла его. Внутри лежали новенькие купюры. Она вытащила две пятитысячные бумажки.
— Вот, — она положила деньги на скатерть, рядом с перечёркнутым списком. — Это за утку. И за чай. Было очень вкусно, мам, правда. Утка у тебя всегда получается шедеврально. Жаль только, что гарнир к ней — чувство вины и шантаж.
— Забери деньги! — рявкнул отец, его лицо пошло красными пятнами. — Не смей откупаться! Ты дочь или кто?! Если сейчас уйдёшь — можешь не возвращаться! Нам такая дочь не нужна!
Катя уже шла в коридор. Она быстро надела сапоги, накинула пальто. Руки дрожали.
— Я и не собиралась возвращаться, пап, — крикнула она из коридора. — У меня теперь жесткий бюджет. Гости в него не вписываются. Тем более такие дорогие.
Виталик выскочил в коридор, когда она уже открывала входную дверь.
— Катька, стой! Ты чё, реально? А как же «Шкода»? Я пацанам уже сказал...
Она посмотрела на него — взрослого мужика в растянутой майке, с утиным жиром на губах и детской обидой в глазах.
— Иди работай, Виталик. Грузчиком, курьером, таксистом на арендованной тачке. Мне плевать. Повзрослей уже.
Дверь захлопнулась, отрезая крики матери и ругань отца.
Катя бежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, словно за ней гнались волки.
Подъехало такси. Катя села на заднее сиденье, назвала адрес.
Машина тронулась, увозя её от дома, который перестал быть крепостью, превратившись в долговую яму, из которой она наконец-то выбралась. В кармане вибрировал телефон — наверняка отец звонил. Но это было уже неважно. У неё была ипотека, новая должность и целая жизнь, которая теперь принадлежала только ей.