В кухне пахло подгоревшими котлетами — я забыла про сковороду, пока ждала, когда он наконец вернётся. Масло тихо шипело, сбегая к краю, и я смотрела на этот жирный круг, как на таймер: ещё одна минута, и всё, разговор начнётся.
— Ты чего с утра такая была? — сказал он с порога, бросая ключи на комод. — Я маме обещал заехать, а ты...
— Не начинай, — я перебила. — Сначала поешь.
— Я ел у мамы, — коротко.
Он снял куртку, повесил не на вешалку, а прямо на стул. Я молча переложила остывшие котлеты в контейнер, накрыла крышкой. Руки дрожали не от обиды — от усталости. Двадцать лет одним маршрутом: магазин, кухня, его футбол и мамины советы.
— Серёж, — сказала я уже спокойно, — ключи от моей квартиры верни сегодня.
Он оглянулся, будто не расслышал.
— Чего?
— Ключи. Верни. И передай родне, что визиты — только по приглашению.
Минуту стояла тишина. Потом он медленно поднял ключи со стола, подбросил, снова поймал.
— Ты это серьёзно?
— Да.
— Из-за обеда на той неделе?
— Из-за всего. Обеда, маминых звонков, твоих «я же пошутил».
Он прислонился к дверному косяку, глядел с той усталой жалостью, которой мужчины бьют сильнее, чем криком.
— Тебе что, всё прям так плохо со мной?
— Уже давно не со «с тобой». Просто со мной плохо.
Он сел, расстегнул ворот рубашки. Молчал. В кухне затикали часы, котлеты остыли. Я убрала тарелку подальше, в раковину, включила воду — так легче вспомнить, что говорить дальше.
— Слушай, — сказал он, — может, не сегодня? Мы устали. Поговорим спокойно, без заявлений.
— Спокойно не выйдет, — я повернулась. — Мы столько лет всё спокойно решали, что уже ничего не решилось.
Он засмеялся — коротко, безрадостно.
— Опять ты с этими фразами. Ты будто в кино живёшь.
— Ага, только сценарий плохой.
Он вышел из кухни, гулко хлопнула дверь спальни. Я осталась одна.
За стеклом темнел февраль: мокрые листья липли к подоконнику, где с осени так и лежала трещиноватая кружка. Я взяла её в руки, налила остатки холодного чая. Пить было мерзко и сладко от сахара — как жить последние годы.
Через полчаса он снова появился, уже в куртке.
— Ладно, хочешь — поживи одна. Может, поймёшь, чего ты там ищешь.
— Не надо мне понимать, я уже решила.
Он немного посмотрел на меня, потом положил ключи на стол рядом с телефоном.
— Марин, — тихо, — если что...
— Ничего не будет «если что».
Он ушёл, не хлопнув дверью. Я почти ждала этого звука, чтобы стало легче, но он не дал даже этого. Только заела замок, и квартира стала тише, чем когда-либо.
Я села у окна. Мимо проходили редкие люди, держась за воротники. Моросил дождь. Где-то наверху раскатывалась стиральная машина соседки, будто жизнь вокруг продолжала крутиться без сбоев.
Позже позвонила свекровь.
— Ты что, Марина, с ума сошла? Серёжка приехал злой как чёрт! Что ты натворила?
— Ничего, — я устало. — Просто попросила его ключи вернуть.
— С ключами и без ключей семья — это семья!
— Ну вот, уже нет, — ответила я и повесила трубку.
Телефон зазвонил ещё раз. Потом ещё — название «Серёжа» мигало и гасло. Я не брала. В какой-то момент экран просто потемнел, и стало тихо.
Я включила телевизор, пошёл какой-то ток-шоу про разводы. Там женщина, копия меня, рассказывала, как муж ушёл к соседке. И зал аплодировал её смелости. Я выключила. Смелость — это не сказать, а потом жить в пустоте, где даже мусорное ведро будто смотрит с упрёком.
К вечеру я собрала его халат, станок для бритья, блокнот с записями. Всё аккуратно сложила в коробку. Поставила у двери. Маркером написала: «Сергею. Забрать».
Ближе к ночи пошёл снег. Я вышла на балкон — холод пробил сквозь кофтину. На ветках, где ещё утром висели мокрые листья, теперь блестела тонкая изморозь. Сосед снизу курил, дым поднимался медленно.
— Разошлись, что ли? — спросил он ни с того ни с сего.
— Ага.
— Ну... бывает. Главное — не скучать.
Я хмыкнула. Скука и была главной бедой. Но вместо скуки теперь поселилось что-то другое — резкое, новое, как воздух в пустой комнате.
За спиной зазвонил домофон. Я вернулась, глянула на экран — Сергей. Время — почти полночь.
— Что? — спросила я через трубку, не открывая.
— Я тут... забыл кое-что.
— Завтра.
— Нет, сейчас надо.
Я задумалась. В трубке слышалось дыхание, потом он сказал:
— Марин, ты уверена, что так хочешь?
— Более чем.
Тишина. И вдруг сквозь шум подъезда — голос другой: женский, тихий, будто кто-то рядом с ним.
— Пойдём уже, Серёж. Замёрзла.
Я не сразу поняла, что слышу. Потом просто нажала «отказ». Секунда — и экран снова тёмен. Я стояла, как будто кто-то в грудь толкнул. Не больно — просто воздух вышел.
Соседний дом мигал окнами, как новогодняя ёлка, хотя праздник давно прошёл. За окном начинался настоящий снег. Я постояла, потом пошла в комнату и села на диван. На столе всё ещё лежали его ключи. Те самые, ради которых весь день перевернулся.
Я взяла их в ладонь — тяжёлые, холодные. Бросила в ящик.
И только потом заметила под дверью белый конверт. Кто-то просунул совсем недавно — почерк Серёжин. Без марок, без имени. Только одно слово: «Прости»...