Единственным настоящим островком поддержки все это время была моя подруга Лариса. Я рассказывала ей о всех перипетиях моего брака, и она всегда меня выслушивала, сопереживала, злилась на Игната вместе со мной, прямо говоря, какой он ужасный муж и отец. Было невероятно здорово осознавать, что кроме отца, который все-таки иногда транслировал старомодные взгляды, меня поддерживала еще и Лара, женщина моего возраста, которая как будто понимала все без слов. И с ее помощью я как-то пережила этот первый, самый тяжелый год после родов. Но спустя этот год я с ужасом обнаружила, что снова беременна.
Тест показал две полоски, и у меня просто подкосились ноги. Я долго и мучительно думала, оставлять этого ребенка или избавиться от него, ничего не говоря мужу, но в итоге, после многих бессонных ночей, пришла к выводу, что раз уж так случилось, то стоит оставить малыша. Несмотря на панический страх снова провалиться в пучину послеродовой депрессии, мысль об аборте казалась мне еще страшнее.
Я рассказала о беременности Игнату, наивно надеясь, что он хоть как-то порадуется, что это сплотит нашу семью. Но вместо какой-либо радости он просто взбесился. Он заявил, что сейчас совсем не время снова рожать, что у нас и так финансовые проблемы, и что он уже из кожи вон лезет, чтобы прокормить это семейство, а я со своими «капризами» все усложняю.
Мы страшно поругались на этой почве, он наговорил мне кучу гадостей, и я, забрав старшего сына, уехала в родительский дом, чтобы просто выдохнуть и отдохнуть от этой токсичной, удушающей обстановки. Игнат позвонил на следующий день с натянутым примирением в голосе, но я прекрасно понимала, что сам бы он не позвонил — скорее всего, на него снова надавил мой отец, которому я в слезах все рассказала. После вторых родов, которые прошли чуть легче физически, но психологически были не менее тяжелыми, я приняла твердое решение.
Мне нужно было нанять няню и выйти на работу. Я не могла больше зависеть от Игната финансово и морально. Я позвонила в компанию, где работала до первых родов, и, к моему удивлению, оказалось, что дела у них пошли в гору и они с радостью готовы были меня принять обратно, даже на гибкий график. Я поняла, что должна заботиться о своем будущем и будущем своих детей сама, потому что надеяться на Игната было не только глупо, но и опасно. Я решила откладывать половину своей зарплаты, а вторую половину приносить в общий бюджет, чтобы хотя бы формально выполнять свои обязанности.
Как только я снова начала стабильно зарабатывать, Игнат буквально на глазах стал превращаться в законченного лентяя. Он начал постоянно жаловаться, что устал от своего блога, что это несерьезно, что у него творческий кризис и он больше не хочет этим заниматься. Я пыталась его вразумить, напоминая, что у него нет другой профессии, и ему лучше держаться за свой видеоблог, который, несмотря ни на что, начал приносить довольно неплохие деньги. На что он с вызовом заявил, что раз я брала перерыв в работе на детей, то и он имеет право на творческий отпуск. Только я ему напомнила, что мой перерыв был связан с вынашиванием и рождением его собственных детей, а его «отпуск» выглядел как обычное безделье. Он пропускал мои слова мимо ушей.
В итоге он окончательно забил на свой блог. Пока я батрачила на работе, восстанавливала связи и пыталась быть хорошей матерью двоим малышам, он днями напролет играл в видеоигры со своим закадычным дружком — Санькой. Этот Санька был тот еще фрукт. Его жена несколько лет назад изменила ему и ушла, и с тех пор из его грязного рта я постоянно слышала, какие все бабы "плохие женщины" - из его уст вылетали конечно более омерзительные слова. Да и в целом он был отталкивающей, циничной личностью без целей в жизни.
Они оба теперь каждый день сидели либо в нашей гостиной, оставляя после себя горы мусора и пустые банки из-под энергетиков, либо Игнат пропадал у Сашки в такой же захламленной квартире. Я наивно надеялась, что раз Игнат в так называемом отпуске, то он хоть немного времени будет уделять детям, но его собственные сыновья, казалось, вообще его не интересовали. Он мог часами сидеть с наушниками перед монитором, не оборачиваясь, пока младший плакал у него за спиной.
Я была уже на грани нервного срыва. Наверное, я сама подсознательно искала вескую причину, чтобы развестись, чтобы окончательно порвать эту унизительную связь. И причина нашлась сама, причем самым жестоким и пошлым образом. В один из вечеров, когда я наконец уложила детей и смогла принять душ, я вышла из ванной и услышала, как на тумбочке в спальне настойчиво звонит мобильный Игната. Он в этот момент был в гостиной и, видимо, не расслышал звонок из-за грохота стрельбы в игре. Я машинально взяла телефон и обомлела.
На экране горело имя «Лариса». Это было странно и сразу насторожило, потому что мы с Ларой уже несколько месяцев не общались — она просто внезапно пропала, перестала отвечать на мои звонки и сообщения, ссылаясь в последнем смс на завал на работе и проблемы. Я не стала снимать трубку, просто застыла посреди спальни, мокрая и холодная, пока Игнат орал что-то своему другу в микрофон. Какое-то темное, ледяное предчувствие сковало меня. Мое любопытство и подозрения пересилили все приличия. Я набрала пароль от его телефона и залезла в мессенджер.
И угадайте с одного раза, что я там нашла. Открыв чат с Ларисой, я увидела не несколько вежливых сообщений, а длинную, подробную переписку, растянувшуюся на месяцы. И самое свежее, последнее сообщение от Ларисы, отправленное час назад, гласило: «Когда ты ей скажешь о нас и о моей беременности? Если в ближайшее время ты этого не сделаешь, то я сама все расскажу! Я не собираюсь прятаться вечно».
У меня перехватило дыхание. Я просто оцепенела, тупо уставившись в светящийся экран. Потом по телу разлилась ледяная волна, сменившаяся жаром. Руки задрожали так, что я едва не уронила телефон, а в груди возникла такая тяжесть, словно на нее положили бетонную плиту. Я не знала, что мне делать. Я честно, до самого последнего мгновения, даже в самых страшных мыслях не допускала, что мой муж может мне изменить.
И уж тем более — с кем! С моей лучшей подругой, которая сама же каждый раз говорила, какой Игнат ничтожный и хреновый муж и отец, которая утешала меня и клялась в вечной дружбе. Это было настолько гнусно и нелепо, что мозг отказывался это воспринимать. Я была в полном, абсолютном шоке, из которого меня вывел только дикий вопль Игната из гостиной по поводу проигранной игры.
Я вышла в гостиную, все еще мокрая, с его смартфоном в трясущейся руке. Он, не отрываясь от экрана, буркнул, чтобы я не трогала его вещи. А потом я просто бросила телефон ему на колени. Он взорвался от гнева, начал кричать, что я вообще обнаглела, но его взгляд упал на открытый экран, и в его лице что-то мгновенно изменилось. Гнев испарился, сменившись паническим, животным страхом. Я крикнула, чтобы он немедленно собрал свои вещи и убирался из моего дома, что он может идти к Ларисе, или куда угодно, мне было уже все равно.
Он начал оправдываться, тараторить, что все произошло случайно, один раз, в порыве слабости, что он горько сожалеет и это больше никогда не повторится. Его слова долетали до меня как сквозь толстое стекло, я была так наполнена яростью, что практически не слышала его. Единственное, чего я хотела, — чтобы он немедленно исчез, испарился, чтобы я больше никогда не видела его лживого лица.
Я схватила первую попавшуюся под руку вещь — тяжелую хрустальную вазу с комода, которую когда-то подарили мои родители, — и швырнула в него со всей силы. Она, конечно, не долетела, разбившись о пол у его ног с оглушительным грохотом. Но это не остановило меня. Дальше в ход пошло все, что попадалось под руку: книги, пульт от телевизора, ваза поменьше. Он, охваченный паникой, пытаясь увернуться, побежал в спальню и захлопнул дверь, щелкнув замком. Я крикнула ему сквозь дверь, что сейчас соберу детей и уеду к родителям, а когда вернусь, чтобы духу его не было в этой квартире.
Я быстро, на автомате, собрала детей, кое-как их одела, сама натянула какие-то старые вещи из кладовки, так как не могла зайти в спальню за своей одеждой. Муж все еще сидел там, запертый, и я не знала, что он там делал — плакал, звонил Ларисе или просто тупил в стену. Когда мы с детьми, двумя сумками и коляской, уже толпились в прихожей, а я набирала номер такси, дверь в спальню открылась. Игнат вышел, бледный, с перекошенным лицом.
Он начал умолять меня о прощении, говорить, что любит только меня, что это роковая ошибка, что он все исправит. Я слушала эти слова и с удивлением осознала, что уже давно, очень давно не слышала от него ничего ласкового и теплого. Последние несколько лет я слышала только грубость, упреки, холодное равнодушие или раздраженные окрики. И теперь, представляя, как он, наверное, говорил эти же самые «ласковые» слова Ларисе, пока я обеспечивала жизнь его и наших детей, мне становилось невероятно, физически тошно. Он казался мне теперь не красивым мужчиной, в которого я когда-то безумно влюбилась, а какой-то мерзкой, липкой, отталкивающей субстанцией. Я повторила холодно и четко, чтобы к нашему возвращению его здесь не было, и что в ближайшее время он может готовиться к разводу.
Поначалу он еще пытался вымаливать прощение, но когда понял, что я стою на своем как скала, в нем снова что-то переключилось. Его тон резко сменился с заискивающего на агрессивный. Он начал орать, что я неблагодарная баба, дура, избалованная принцесса. Он кричал, что так и знал, что не надо было связываться с богатейкой, что я зажралась и обнаглела от своей сытой жизни, а простые, нормальные люди так и живут — изменяют друг другу, и это даже хорошо для отношений, семья от этого становится только крепче. Я просто стояла и смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Он реально, в серьез, оправдывал свою многомесячную измену с моей подругой и ее беременность тем, что «так живут обычные люди»? Это был какой-то запредельный уровень цинизма и глупости одновременно.
В этот момент подъехало такси, и я, не говоря больше ни слова, стала выносить вещи и детей. А он, стоя в дверях квартиры, кричал мне вдогонку, чтобы я возвращалась к своей богатенькой семейке, что его никогда в этой семье не любили и не принимали, а только требовали быть идеальным мужем для их обнаглевшей дочки. Я не выдержала, развернулась, подошла к нему и изо всех сил ударила его по лицу. Он аж присели от неожиданности, а я, не оглядываясь, потащила коляску к лифту.
Разрыдалась я только тогда, когда мы уже зашли в дом к моим родителям. Я просто села на пол в прихожей, прислонившись к стене, и рыдала так, что не могла нормально вдохнуть, будто все эти годы унижений, нелюбви, напряжения и страха выплеснулись наружу в одной истерике. Я плакала и не могла остановиться, несмотря на объятия сестры и тихие, растерянные уговоры родителей. Мой отец, увидев меня в таком состоянии, молча взял телефон, ушел в кабинет и минут пятнадцать просто орал на Игната так, что было слышно через закрытую дверь.
В тот момент, сквозь слезы и боль, я точно поняла одно: я должна развестись и забрать детей. Я приняла твердое, железное решение не оставить Игнату ничего. Ни квартиры, ни машины, ни денег. И когда через несколько дней мне позвонила его мать и, всхлипывая, начала оправдывать поступок сына, мол, мужчина, погулял, бывает, и обвинять меня в жестокости, что теперь все родственники и знакомые знают о его измене и осуждают беднягу, я холодно заявила ей, что это только самое начало.
Что я и мой отец сделаем все, чтобы Игнат остался буквально с голой задницей, что мы постараемся отобрать у него все до последней копейки, а если он вдруг опомнится и снова захочет вести свой видеоблог, то я приложу все усилия, чтобы с ним не захотел сотрудничать ни один уважающий себя рекламодатель. Только после этих жестких, безэмоциональных слов его мамаша, прочистив горло, выдавила из себя какие-то тухлые, формальные извинения и быстро положила трубку.
Лариса мне так и не позвонила и не написала. Ни для извинений, ни для оправданий. Она просто исчезла из моей жизни так же тихо, как и появилась в ней в роли предательницы. Зато Игнат первые недели просто обрывал мой телефон — видимо, осознал, что его обеспеченная, беспечная жизнь закончилась. Он потерял меня, а значит, потерял квартиру, в которой жил, машину, на которой ездил, и женщину, которая когда-то любила его до беспамятства и была готова ради него на все.
Он этого не оценил, не увидел, а я, к своему стыду, слишком поздно поняла, что меня не ценят и не любят, а просто удобно используют. Сейчас мы в процессе развода. Брачный контракт, к счастью, у нас есть. Я уверена на все сто процентов в своем решении и не испытываю ни капли жалости. Он хотел жить, как «простой человек»? Пусть теперь попробует. А я сделаю все, чтобы у моих детей было светлое будущее, и чтобы их отец, предавший их мать и саму идею семьи, не имел к этому будущему никакого отношения.