Решение созрело не как вспышка, а как тихий, неотвратимый срыв. Капля, переполнившая чашу, оказалась до безобразия бытовой.
Вечер. Кухня их луганской «двушки» пахла пригоревшей картошкой, дешёвым табаком и той особенной, липкой тоской, которая въелась в стены. Арсений, вернувшийся со смены выпивший и злой из-за выговора от мастера, выбивал свою злость на ней. Не кулаками — словами. Он тыкал пальцем в немытую посуду, вскрикивал, что деньги «просиживает», что от неё пахнет «больницей и тленом».
Потом его взгляд упал на Серёжу, который молча ужинал, уткнувшись в тарелку, всем видом показывая, что не считает Арсения частью семьи.
— А ты чего, учёный, нос воротишь? — сипло спросил Арсений, подходя к столу. — Я тебя, падла, кормлю, одеваю, велосипед купил! А ты смотришь, как на говно! Может, тебе обратно в вашу радиоактивную дыру? А?
Он резко дёрнул мальчика за волосы, заставив вскинуть голову. Серёжа не вскрикнул. Он просто посмотрел на него. Таким взглядом — пустым, холодным, взрослым, — от которого у Арсения на миг сбилось дыхание. И тогда он, чтобы скрыть этот миг страха, шлёпнул Серёжу по затылку, не сильно, но унизительно. По-хозяйски.
Люба, стоявшая у раковины, увидела это — как сгорбились плечи брата, как его пальцы белели, сжимая ложку. И в этот миг что-то внутри неё не просто надломилось — оно испарилось. Последняя призрачная надежда, что хоть что-то может быть сохранено, что-то может быть не окончательно испорчено, умерла.
Она ничего не сказала. Вытерла руки, спокойно прошла мимо Арсения, который уже отвлёкся на бутылку, и зашла в комнату. Её движения были механическими. Она достала из-под матраса спрятанную пачку денег — тех самых, что откладывала с мизерной зарплаты на «чёрный день». Положила половину в конверт. Написала на нём дрожащей, но чёткой рукой: «Серёжа. На билет и первое время. Не возвращайся сюда». Другую половину — себе. Потом разбудила отца, храпевшего на раскладушке в углу.
— Пап, — тихо сказала она, тряся его за плечо. — Пап, проснись.
Степан Иванович открыл мутные глаза.
— Завтра, с утра, отвези Серёжу к тёте Мане в Краснодон. Скажи, что погостит неделю. Пока… пока тут уберёмся. Возьми деньги на билет.
Он что-то пробормотал, кивнул и сразу снова отключился. Он согласился на всё, лишь бы его оставили в покое. Его согласие стало ещё одним гвоздём в крышку гроба.
Утром, пока Арсений ещё храпел, она собрала Серёже маленький рюкзак. Положила туда конверт, бутерброды, яблоко.
— Поедешь к тёте, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, не позволяя голосу дрогнуть. — Отдохнёшь от этой… атмосферы. Побудете вдвоём.
Он смотрел на неё понимающе. Он всё знал. Видел её ночные сборы. Чуял беду.
— А ты? — спросил он единственный вопрос.
— Я… я скоро. Мне нужно кое-что сделать. Решить. — Она обняла его, крепко, по-взрослому, чувствуя, как он прячет лицо в её плече. — Береги себя. И… не слушай никого.
Отец, мрачный и похмельный, увёл сына на автовокзал. Люба стояла на балконе и смотрела, как они идут по пыльной улице, пока две фигуры не скрылись за углом. Теперь она одна. С опостылевшим мужем за стеной, с ребёнком под сердцем и с решением, которое созрело за одну ночь.
Она вернулась в квартиру, прошла мимо спальни, где спал Арсений, и села на кухне. Смотрела на серое небо за окном. Она не думала о Мише как о спасении. Она думала о Кошаровке как о крае. Крае карты. Крае жизни. Месте, где можно поставить точку. Перед тем как окончательно исчезнуть в роли жены Арсения и матери его ребёнка, она должна в последний раз увидеть то, что по-настоящему её. Даже если это было теперь радиоактивным пеплом.
Она встала, оделась, взяла свою сумку и вышла из квартиры, не оставив записки.
Её путь был не на восток, куда уводила жизнь с Арсением, а на запад. Туда, где садилось солнце её детства. Это движение против всего, что было сейчас, придавало решению странную, болезненную правильность.
Из Луганска до Киева — на переполненном поезде, среди таких же потерянных переселенцев. Каждый километр, уносивший её на запад, словно шаг назад во времени, к тому «до», которое теперь казалось нереальным, как сон. В Киеве — на вокзале она отдала последние припрятанные от Арсения деньги водителю грузовика, везшего в зону «гуманитарку». Не на восток, в промышленную дымку Донбасса, а на северо-запад, в сторону Припяти, в сторону того, что теперь называлось Зоной.
— Там же ничего нет, девонька, одни призраки, — покачал головой шофёр, закуривая. — Радиация.
— Мне к призракам, — тихо ответила Люба, и её тон не оставлял места для дальнейших вопросов.
Он довёз её до КПП «Дитятки». Там, у поста милиции, она разыграла свою роль: женщина с перекошенным от горя лицом, со шрамом, ищущая могилу брата, пропавшего в первые дни среди ликвидаторов. Она не плакала. Смотрела старослужащему сержанту прямо в глаза тусклым, выгоревшим взглядом — и это сработало лучше слёз. Он махнул рукой, сунув в карман пачку «Кососа», пропустил её на попутном «Урале» дальше, вглубь запретной территории, к центру беды.
Её не остановила радиация. Её остановило ощущение. По мере приближения к эпицентру мир за окном менялся не в цвете, а в звуке. Стихал гул машин, реже встречались люди. Лес становился неестественно ярко-зелёным, а потом начинал рыжеть. Воздух, даже в кабине, начал отдавать сладковатой металлической пылью. Она не боялась. Внутри уже застыла пустота, которую не мог заполнить ни один радиоактивный изотоп. На лице маска, которую дал хмурый водитель.
— Недолго только, а то дозу схватишь. Здесь повсюду смерть.
Она высадилась у разбитой дороги, ведущей к бывшей Кошаровке. Солдат-водитель крикнул ей вслед что-то про обратный рейс, но она не обернулась. Люба шла по знакомой, но чужой дороге, и её тело, уже начавшее меняться из-за беременности, отзывалось тяжестью и тошнотой на невидимое излучение. Она не думала о ребёнке. Она думала о том, что должна увидеть. Хотя бы руины. Хотя бы место. Чтобы поставить в своей памяти жирную точку. На Мишу. На прошлую жизнь. На саму себя, ту, прежнюю Любу.
Её заметили не на дороге. Её заметили в лесу, в двух километрах от КПП, где Мерлин и Серый устроили временную базу в брошенном геодезическом домике. Серый, проверявший периметр, увидел одинокую женскую фигуру, бредущую по просеке. Он не узнал её сразу — слишком велико было расстояние, да и образ сестры в его памяти застыл на моменте их отъезда в Луганск. Но что-то щёлкнуло в подкорке. Походка? Сгорбленность плеч?
Он бесшумно вернулся в домик.
— На востоке, по просеке, женщина. Одна. Идёт в сторону старой нефтебазы, — доложил он Мерлину, который чистил захваченный автомат.
— Местная? Мародёрка? — Мерлин даже не поднял головы.
— Не похоже. Одета… по-городскому. Движется медленно. Без цели. Странная…
Люба вышла к старой нефтебазе — месту, где когда-то они с Мишкой воровали яблоки из сада сторожки. Теперь от сада остались обгорелые пни, а от сторожки — куча кирпича. Она села на развалины, достала из сумки свёрток с хлебом и водой. Сидела, не двигаясь, глядя в ту сторону, где стоял опустевший дом — пятиэтажка с выбитыми окнами на первом этаже. Она не плакала. Слёзы закончились в Луганске.
Именно в этот момент Мерлин, поднявшийся на пригорок со старым биноклем, замер. Руки сами опустили оптику. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски.
— Нет… — вырвалось у него хрипом. — Не может… быть…
— Что? — Серый мгновенно оказался рядом.
Мерлин молча протянул ему бинокль. Серый поднёс его к глазам. Настроил резкость. Увидел профиль. Шрам на щеке. Знакомый, но постаревший и искажённый болью овал лица. Люба.
В его сознании на секунду всё смешалось. Взрослая женщина из его прошлого, сестра, которая уехала с Арсением, — здесь, в радиоактивном аду, в двухстах метрах от них.
— Это… как? — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало не холодное недоумение, а детский шок.
— Не знаю, — Мерлин уже сползал с пригорка. Его тело действовало само, вопреки всем сталкерским инстинктам, кричавшим об опасности, о ловушке. — Но это она.
— Вот, значит, куда она уехала, – прошептал он, — тогда…
В его голосе прозвучал страх мальчика. Младшего брата не знавшего куда исчезла не несколько месяцев сестра.
Они приближались к ней не как сталкеры, а как призраки, замирая за каждым деревом. Серый шёл следом, его мозг лихорадочно анализировал: Угроза? Провокация? Как она нашла? Почему одна? Где Арсений? Вопросов было больше, чем ответов, и все они дышали опасностью и страхом.
Люба услышала шаги. Медленно, будто сквозь воду, подняла голову. Сначала она увидела тени среди деревьев.
Потом — две фигуры, вышедшие на открытое пространство. Оборванные, грязные, с оружием за спиной. В её глазах ни толики страха. Дрогнул только тупой ужас узнавания, который медленно, как ржавое лезвие, вонзался в мозг.
Она встала. Неуверенно, опираясь на кирпич.
— Ми… Миша? — её голос хриплый от долгого молчания и пыли.
Он сделал последние шаги, и они оказались в трёх метрах друг от друга. Близко, чтобы разглядеть всё. Слишком далеко, чтобы коснуться.
Она видела его. Но не того парня. Другого. Лицо, измождённое, покрытое небритостью и мелкими шрамами. Глаза — стариковские, выжженные. Одежда — лохмотья какого-то военного образца, но не советского. Он пах дымом, потом и чем-то кислым, чужим.
Он видел её. Беременность, угадывающаяся под просторным платьем. Шрам, ставший бледным, но от этого ещё более заметным. Глухую, всепоглощающую усталость во всём её существе. И пустоту. Ту самую, что поселилась и у него внутри.
— Люба… — его голос сорвался. Он хотел сказать что-то, спросить, но слова застряли в горле комом.
— Ты… жив, — констатировала она, и в её голосе не звучала радость. Задержался шок. — Где ты был? Где ты пропадал?
— Я… не мог, — он пробормотал. — Я попал… сюда. Застрял.
— Здесь? В этой… дыре? — она обвела взглядом руины. — А я… я ждала. Потом… не перестала.
Воцарилась тяжёлая пауза. Серый стоял немного поодаль, наблюдая не только за ними, но и за лесом. Его взгляд упал на её живот, потом на лицо Мерлина. Он всё понял. И понял, что это хуже, чем любая засада.
— Люба, — наконец выдавил Мерлин. — Тебе нельзя здесь быть. Ты… — он не мог произнести слово «беременна». — Здесь смертельно. Радиация.
— А там не смертельно? — она криво усмехнулась, и в этой усмешке была вся горечь её жизни с Арсением, с опустившимся отцом, в чужом городе.
— Кто с тобой? — спросил Серый, его голос прозвучал резко, по-деловому.
Люба впервые перевела на него взгляд. Пригляделась. И её глаза расширились.
— Серёжа…? Боже… Серёжа, это ты?
Он кивнул, коротко. Не было времени на сентименты.
— Как узнала?
— Не знаю, – ласково улыбнулась она. Её губы дрогнули, – почувствовала и… ты такой же…
— Ты одна приехала? Где Арсений? Отец?
— Отец… — она махнула рукой. — Пьёт. Арсений… на работе. Не знает, что я здесь. Не должен знать.
— Ты сошла с ума, — тихо сказал Мерлин. — Тебя поймают. Или убьёт фон. Или…
— Или что? — она перебила его, и в её глазах вспыхнул огонёк. Не надежды. Вызова. — Или я увижу тебя и пойму, ради чего всё это было? Ну так что, Миша? Ради чего? Ради того, чтобы ты стал таким? — она ткнула пальцем в его одежду, в автомат. — Бандюгой в запретной зоне? А я… чтобы выходила замуж за того, кого не люблю, и носила его ребёнка?
Слова повисли в радиоактивном воздухе, жгучие и неопровержимые. Мерлин онемел. Серый сжал кулаки. Люба, сказав это, как будто скинула тяжёлый груз. Её плечи опустились.
— Я просто хотела… увидеть. Место. И всё.
Со стороны КПП донёсся отдалённый, но чёткий звук мотора. Возможно, та самая машина, на которой она приехала, отправлялась в обратный путь. Или начинался обход.
— Тебе нужно уходить. Сейчас, — сказал Серый, подходя ближе. — Обратный рейс. Или тебя начнут искать.
— А вы? — она посмотрела на них обоих.
— Мы… остаёмся, — сказал Мерлин. — У нас своя война здесь. И… нам надо вернуться домой. В своё время.
Она долго смотрела на него, перевела взгляд на Серого, будто пытаясь сфотографировать памятью этого странного, чужого мужчину с лицом её младшего брата.
— Прощай, Миша, — тихо сказала она. Не «до свидания». Прощай. Потом повернулась и пошла обратно к дороге, не оглядываясь.
Они смотрели, как её фигура медленно растворяется в рыжей дымке леса. Мерлин хотел остановить её, стиснуть в объятиях и забрать с собой. Но двоих мужчин, застрявших между временем и безумием, и женщину, уносящую в своём чреве новую жизнь и старую, непереносимую боль, разделяла слишком большая пропасть — время.
— Она беременна от него, — констатировал Серый, когда Люба скрылась из виду.
— Я знаю, — ответил Мерлин. Его лицо окаменело. Но Серый видел, как мелко дрожат руки товарища, сжимающие ремень автомата.
— Она получила дозу. Здесь, за эти часы. Идя сюда. Сидя на этих кирпичах. Ты видел её лицо? Лёгкий лучевой ожог уже проступает.
Мерлин резко обернулся к нему, глаза полные слёз. Таким его Сергей ещё не видел.
— Молчи.
— Молчать не получится. Если её не обмоют и не дадут сорбенты в ближайшие сутки, ей будет худо. А ребёнку… — Серый не закончил, но смысл повис в воздухе, страшный и неопровержимый.
Встреча состоялась. Она ничего не изменила. Она только добавила новый, ещё более горький слой в их общую трагедию. Теперь Мерлин знал, что Люба жива. Что она несчастна. И что у неё будет ребёнок от человека, которого они оба презирали. Это знание на самом деле тяжелее любого груза Зоны. И опаснее любой аномалии.
***
Люба шла ощущая тошноту и слабость. Её губы дрогнули, но она сжала их. Сказать о ребёнке? Зачем? Чтобы сделать этот миг ещё невыносимее? Чтобы поселить в нём ложную надежду или новую вину? Нет. Та ночь в сарае останется её личной болью, её единственным настоящим сокровищем, которое она не отдаст даже ему. Особенно ему, ставшему таким… чужим.
«Прощай, Миша», — прошептала она и тихо заплакала. Не в голос, не с рыданьем упав в рыжую траву. Слёзы катились по щекам, а в животе впервые шевельнулся ребёнок.
Обратный путь для Любы стал спуском в физический ад. Сначала её просто тошнило. Потом к тошноте добавилась слабость, такая, что она споткнулась о корень и упала, не в силах сразу подняться. Кожа на лице и руках горела, будто её долго держали у печки. Голова раскалывалась. Когда она, наконец вышла к КПП, её уже ждали. Сержант, пропускавший её утром, увидел её лицо и резко отстранился.
— Боже ж ты мой… Санитаров! Быстро!
Её не ругали. На неё смотрели с тем же ужасом и брезгливостью, что и на всех «облучённых». Погрузили в грузовик с красным крестом и повезли не в высылной пункт, а в полевой санбат на окраине зоны, в брезентовую палатку, где пахло хлоркой и смертью. Там её заставили раздеться и обмыли жёсткими щётками с мылом, смывая радиоактивную пыль. Процедура казалась унизительной и болезненной. Но она необходима, чтобы спасти жизнь. Потом — укол, таблетки. Врач, мужчина с усталыми глазами за стёклами очков, покачал головой, глядя на показания прибора.
— Девушка, вы понимаете, что натворили? Вы не только себя… — он взглянул на её живот, — вы подвергли опасности ребёнка. Вас нужно в стационар. Наблюдение.
Любу перевезли в областную больницу, в специальное отделение. Арсения, конечно, вызвали. Его ярость, когда он примчался, оглушила, как и показной тон — при врачах, при администрации. Потом, когда они остались наедине в полупустой палате, ярость сменилась ледяным, каменным презрением.
— Идиотка. Конченная идиотка. Что, своего папашу и меня мало? Решила ребёнка угробить в этой дыре? Искать своего пропавшего любовника? — он шипел ей в лицо, сжимая её руку так, что кости хрустели. — Ты проклятие какое-то. Я же люблю тебя глупую, а ты… Ты предательница… Ты дура!
Люба не отвечала. Она смотрела в потолок, чувствуя, как внутри неё, под слоем физической боли и лекарственной тяжести, шевелится жизнь. Его жизнь, не плод Арсения и её нелюбви. Тайна, которая теперь отравлена. Как и она сама.
А в лесу, у развалин нефтебазы, Мерлин стоял ещё долго, глядя в пустоту. Знание о том, что Люба не просто ушла, а увезена больной, возможно, обречённой, легло на его душу новым, невыносимым грузом. Он не спас её тогда, в апреле. И не спас сейчас. Он был призраком, способным лишь наблюдать, как реальность калечит тех, кого он хотел защитить.
— Нам нужно двигаться, — сказал, наконец, Серый, положив руку ему на плечо. — Здесь скоро начнут всё прочёсывать. У неё… будут последствия. Но сейчас ты ей не поможешь. Только навлечёшь беду.
Мерлин кивнул, механически. Они собрали свои жалкие пожитки и снова растворились в рыжем лесу, два призрака, несущих с собой не только память о будущем кошмаре, но и свежую, живую рану настоящего. Встреча, которая должна была что-то закрыть, лишь распахнула новые врата боли. А где-то в больничной палате Люба клала руку на живот, ощущая тихое движение, и мысленно разговаривала с тем мужчиной из прошлого, которого только что окончательно похоронила, увидев в глазах Миши из будущего лишь пустоту и отчаяние.
продолжение следует ...
понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!
Поддержка донатами приветствуется, автор будет рад.
на сбер 4276 1609 2987 5111
ю мани 4100110489011321