часть 1
Фельштинский сел обратно за стол и начал вертеть в руках карандаш.
— Но не нужно быть великим врачом, чтобы сравнить два медицинских заключения одного пациента. У меня-то глаз на документы наметан. Ваша история мне сразу показалась странной. Мы в этой больнице встречали разных расстроенных родственников. Кто-то действительно был агрессивен и вёл себя неадекватно. Но ни разу у нас не было случая, чтобы родственник каким-то образом пересекался с хирургом, а потом с ранением оказывался в полиции.
Он сделал паузу и, чуть понизив голос, добавил:
— А тут ещё и два этих заключения в истории болезни. Вы понимаете, что я должен сделать с вами и Меньшиковой по протоколу?
— Прекрасно понимаю, Юрий Михайлович. Но я вас уверяю, Ирина Петровна не имеет к этому никакого отношения, — тихо ответил Роман.
— Ваш благородный порыв мне нравится, — тем же спокойным тоном произнёс Фельштинский. — Но я поспешу вас успокоить. Если я сразу же не стал бить тревогу, увольнять вас и вызывать соответствующие органы, значит, я и не собирался этого делать, не так ли?
Роман в ответ лишь неуверенно покачал головой.
— Я не ненормальный, — продолжал главврач, — чтобы лишать целый город лучших специалистов в области кардиологии. Но и вы должны меня понять. Я, как главный врач, обязан сделать так, чтобы больше никогда не видеть такие заключения.
Он чуть подался вперёд:
— А для этого мне нужно знать, что спровоцировало смерть пациентки. Поэтому я прошу вас, Роман Витальевич, скажите мне коротко и ясно, не пытаясь никого выгораживать: что послужило причиной неправильных действий во время операции, повлекших за собой гибель гражданки Ефремовой?
Роман молчал. Что-то нужно было отвечать, но любой ответ, как ему казалось, подставлял либо медсестру Люду, либо его самого.
Подумав ещё десять секунд, у него родился ответ:
— Некачественное медицинское оборудование.
— Позвольте, это как? — приподнял брови главврач. — У вас есть претензии к поставляемому оборудованию?
— Да. У шприца во время операции отвалился колпачок, что спровоцировало неправильные действия. Ответственен тот, кто отвечает за поставки оборудования нам.
Фельштинский нахмурился.
— Роман Витальевич, — начал он после короткой паузы, — тому, кто отвечает за поставки медицинского оборудования, я звонил буквально двадцать минут назад. Кстати, странно, что-то он не перезванивает. Обычно на решение таких вопросов у главы района уходило не больше пары минут.
— Вы попросили сказать, как есть, — спокойно произнёс Скворцов. — Я и ответил. Не знаю, как вы будете добиваться предотвращения таких ситуаций в будущем.
Главврач тяжело вздохнул, устало откинулся в кресле и тихо сказал:
— Да, нелёгкую задачу ты мне поставил. Любое наше движение против главы района может стоить больнице слишком дорого. Тем более сам видишь — какие-то вопросы он может решить и в нашу пользу.
Роман уже хотел было выдать эмоциональную речь о том, что жизнь пациентов важнее риска, которому подвергнется больница в случае конфликта с руководством. Но вовремя остановился. Эмоции сейчас ничего не решат. Да и от массовых увольнений пациентам лучше не станет.
— Вы предлагаете оставить всё на своих местах? — спросил он глухо.
— Это меньшее из зол, Роман Витальевич. Вдовца мы вытащим, помощь окажем — считай, вину окупили.
— Цинично, Юрий Михайлович… цинично, — прошептал Скворцов.
— Это профессиональный цинизм. Удивительно, как вы могли бы столько лет протянуть в нашей профессии без него.
— Учителя были хорошие, знаете ли, — язвительно бросил Скворцов, вышел из кабинета главврача и направился в свой.
Он шёл по больничному коридору и чувствовал глубокую обиду. В первую очередь — на самого себя. Обида за бессилие.
Войдя впервые за месяц в свой кабинет, Роман сел в кресло и закрыл лицо руками. Голова раскалывалась.
«Какой длинный день…» — подумал он и начал понемногу засыпать.
Продремав минут пятнадцать, он вздрогнул от звука телефона. Из трубки раздался взволнованный голос главврача:
— Скворцов, срочно поднимитесь обратно!
— По телефону не объяснить! Жду! — голос Фельштинского звучал взволнованно, и связь сразу оборвалась.
Роман выскочил из кабинета и быстро направился к главврачу.
Неужели тому не понравились его язвительные ответы, и теперь он решил наказать хирурга по всей строгости?
Нет, Фельштинский не был человеком эмоциональным — он бы не пошёл на такое.
Скворцов, не раздумывая, распахнул дверь без стука.
— Что случилось, Юрий Михайлович? — спросил он, едва переводя дыхание.
— Есть две новости, — ответил Фельштинский, приглушив голос. — Хорошая и спорная. Хорошая — к нам везут вдовца Ефремовой. Минут через пять-десять он уже должен быть в травматологии.
Главврач откинулся в кресле, затем подвинулся к компьютеру и кивнул на экран:
— А вот спорное… Тут такое дело. Полчаса назад был задержан глава района. Сейчас у него в кабинете проводят обыск.
— Вот это да… — только и смог произнести Роман. — Получается, он успел позвонить в отдел, и его задержали?
— Похоже на то, — кивнул Фельштинский. — Судя по тому, что пишут, задержали его по другим схемам, не связанным с нашей больницей.
— Будем считать, что это к лучшему, — задумчиво произнёс Скворцов. — Хоть больницу не будут беспокоить. Что же нам делать дальше?
— Вам — идти навещать Ефремова, — ответил главврач. — Попробуйте поговорить с ним по-человечески, как вы умеете. А мне — ждать, когда назначат нового главу района, и налаживать контакты.
— Понял, Юрий Михайлович. Тогда я пойду в травматологию.
Роман снова покинул кабинет, теперь уже в приподнятом настроении.
Проблема, казалось, разрешилась сама собой. Разве что неизвестно, каким окажется новый глава района — добросовестным или таким же, как старый.
Но всё же появилась надежда на улучшение.
Правда, больницу, вероятно, всё равно ждут проверки: следствие затронет все сферы, где участвовал глава района, и вскоре доберётся до больничных закупок.
Однако это уже была другая история.
Главврач Фельштинский, опытный бюрократ и управленец, наверняка сумеет пройти через допросы и свидетельские заявления, не потревожив остальной медицинский персонал.
— Здравствуйте, — обратился Роман к девушке в регистратуре травматологического отделения. — К вам только что должны были привезти Геннадия Ефремова с травмой ноги. Как он?
— Сейчас ему делают операцию, — ответила девушка. — По состоянию пока точной информации нет.
Скворцов поблагодарил её и направился к операционному отделению.
Роман сел возле входа в отделение и стал ждать.
Минут через пятнадцать на каталке вывезли Ефремова — без сознания.
— Ну что, как он? — спросил Роман у врача, вышедшего из операционной.
— Всё в порядке, Роман Витальевич, — ответил тот, узнав хирурга в лицо. — Пришлось общий наркоз делать. Рана широковатая вышла, но ничего — минут через десять-пятнадцать оклемается, можно будет посещать.
Роман кивнул и направился к палате.
Он ждал ещё пятнадцать минут, обдумывая, с чего начать разговор. Нужно было подобрать слова так, чтобы у вдовца не осталось желания мстить кому бы то ни было.
Стоило ли говорить ему о задержании главы района?
Реакцию Ефремова невозможно было предсказать.
Пятнадцать минут пролетели слишком быстро. Ничего внятного Скворцов так и не придумал, но дальше ждать нельзя.
Он постучался и вошёл в палату.
— Геннадий, здравствуйте, — тихо сказал он, присев возле койки.
— А, это ты, хирург… Ну, здравствуй, — голос Ефремова звучал слабо, но ровно. — Вот, а вы думали, не вытащите меня?
— Да, грешен, — усмехнулся Роман. — Не доверял.
— О нас, простых людях, редко кто вспоминает, — хрипло произнёс Ефремов.
— Вы совсем не простой человек, Гена, — ответил Скворцов. — Ты здорово натерпелся от меня, и я всё понимаю — и твои чувства, и твои эмоции. Но я хочу, чтобы ты знал: человек, который косвенно виновен в смерти твоей жены, будет сидеть в тюрьме. Скорее всего — надолго.
— Что это за человек? — приподнял брови Ефремов.
— Один мелкий чиновник, — ответил Роман, не называя имени. — Он поставлял нам некачественное оборудование. Попался на других схемах.
Ефремов закрыл глаза и глубоко выдохнул.
— Значит, какая-то справедливость всё-таки есть… Какая-то точно есть.
— Как минимум, ты лежишь здесь, на свободе, прооперированный хорошими врачами, — сказал Скворцов. — А виновный проведёт много лет в тюрьме. Так что справедливость есть. Иногда она просто появляется неожиданно.
— Спасибо тебе… и за ногу, и за свободу, и за справедливость, — с усилием улыбнулся Ефремов.
— Ну, за справедливость я точно не отвечаю, — тихо ответил Роман. — Свободу тебе обеспечили другие люди, а за ногу — поблагодари наших травматологов. Лучшие врачи в области.
— Слушай, хирург… — Гена тяжело вздохнул и ненадолго закрыл глаза. — Я пока лежал в полицейской камере, думал, что умру. И не поверишь — эта мысль меня радовала. Лежу с растерзанной ногой, всё в крови, боль такая, что сознание теряю, а я радуюсь. Думаю: «А для чего мне жить? Ради кого? Зачем?»
— Гена, — тихо сказал Роман, — тебе есть ради чего жить. Как минимум — ради дочери. Представь, что будет, если она с разницей в месяц потеряет и мать, и отца. Так что давай, не придумывай. Поправляйся и живи.
Он помолчал, потом добавил:
— А ещё… твоя жена, как я понял, была мудрой женщиной. Живи ради её памяти, по её принципам. Это будет самое лучшее, что ты сможешь для неё сделать.
— Я попробую, — тихо сказал Гена. На глазах у него выступили слёзы.
— Это правильно. Дочке вашей, кстати, уже сообщили, где вы находитесь. Может, придёт — навестит.
— Какой же я всё‑таки эгоист… — прошептал Ефремов. — О ней я за весь этот день почти не думал. Бедная моя девочка… Что она подумает, увидев меня в таком виде?
— Уж лучше в таком, чем в тюрьме, — мягко ответил Роман. — Придумаем что‑нибудь. Скажем, что на охоте попал в капкан или ногу повредил на даче.
— Что‑нибудь придумаем, — повторил Гена и чуть кивнул. — Ладно… Ещё раз спасибо.
— Поправляйтесь, — сказал Скворцов и вышел из палаты, направившись в кардиологическое отделение.
В своём кабинете он впервые за много месяцев достал коньяк, налил немного в стакан и уже поднёс его к губам, когда в дверь постучали.
— Войдите, — сказал он, поставив стакан на стол.
В кабинет вошла Меньшикова.
— Рома, почему я всегда всё узнаю самой последней? — с тревогой спросила заведующая. — У вас тут, оказывается, всё уже решилось, а про главу района я только по радио услышала!
— Извини, Ира, — с усталой улыбкой ответил Скворцов. — Не успел позвонить. Садись, давай выпьем. Рабочий день всё равно уже час назад закончился.
— Давно я тебя не видела со стаканом в руках, — сказала она, присаживаясь. — Но, пожалуй, сегодня повод есть.
Она взяла в руку стакан с коньяком.
— За что пьём, Роман Витальевич?
— За справедливость, Ирина Петровна. Только за справедливость, — тихо сказал Скворцов и аккуратно чокнулся с заведующей.
Ещё оставалось много нерешённых вопросов. Роману предстояло как-то вернуть из деревни машину и остальные вещи. Неизвестно было, что окажет собой новый глава района и какие поставки медицинского оборудования начнутся со следующего месяца. Сможет ли Гена по‑настоящему оправиться после смерти жены и всего, что с ним произошло? Или, возможно, вскоре его снова накроет жажда мести?
На большинство из этих вопросов Скворцов не знал ответа.
Но одно он понимал точно: многое теперь зависело от него самого — от того, сумеет ли он удержать ситуацию под контролем, даже повлиять на главврача в вопросах поставок и решений.
А ещё — он знал, что даже самая крошечная справедливость способна дать человеку силы жить дальше.
И сейчас эти силы, вместе с тихой надеждой, у Романа были.