Октябрьским вечером в реанимационном отделении больницы шёл очередной бой. Опытный кардиохирург Роман Витальевич Скворцов оперировал сердце сорокадвухлетней женщины, перенёсшей инфаркт миокарда. Сорок два года — не возраст для инфаркта, но иногда жизнь вносит свои коррективы. Болезни стремительно «молодеют».
— Искусственное кровообращение подключено, — тоненьким голосом доложила медсестра Люда. — Процесс охлаждения сердца проходит в норме.
Пациентка была подключена к нескольким аппаратам, имитирующим дыхательную деятельность и на время операции замещающим работу сердца. По двум прозрачным трубкам циркулировала розовая кровь женщины.
— Вставляйте в вену, — скомандовал хирург медбрату.
Тот подключил третью трубку. Всё было готово к искусственной остановке сердца. Опасное, но необходимое действие для проведения операции на правом предсердии.
— Охладите ещё на пару градусов... Всё. Сердце стоит, — сказал Скворцов.
Он сделал разрез в правом предсердии и, аккуратно расставив несколько зажимов, пережал кровоток. Эту операцию Роман проводил уже несколько десятков раз.
— Клапан сужен, — констатировал хирург.
В таком состоянии велик риск развития второго инфаркта или даже инсульта. Поэтому операция по протезированию клапана имела жизненно важное значение.
Предстояло самое сложное — достать больной сердечный клапан и заменить его на протез. Такой протез рассчитан на сорок лет службы, и при удачной операции пациент начинал жить полноценной жизнью.
Телефон Романа Витальевича на каждый праздник разрывался от звонков с поздравлениями от благодарных пациентов. В его кабинете на столе всегда стояли цветы, конфеты и бутылки крепких, хороших напитков, к которым он обычно даже не притрагивался.
Все двадцать восемь предыдущих операций по протезированию клапана прошли успешно. Нет, у Скворцова бывали операции с летальным исходом, но их количество не превышало одного процента от всех хирургических вмешательств — отличный показатель даже для такого признанного мастера, как Роман Витальевич.
Он понимал это, но каждая смерть всё равно воспринималась им как личная потеря.
— Пять минут, — громко сказал медбрат.
По протоколу операции он обязан был сообщать, сколько времени сердце находится в остановке. Пять минут — срок некритичный, поэтому Скворцов спокойно продолжил оперировать.
Когда сердце стоит, работать нужно очень быстро: каждая минута без движения — фактор риска. Чем дольше сердце не бьётся, тем труднее его потом запустить. Роман двигался уверенно и точно, без лишних движений. Команд медсестре он уже почти не давал — она прошла с ним все двадцать восемь операций и прекрасно знала, что от неё требуется.
Люда молча подавала нужные инструменты. Спустя пару минут Роман достал механический клапан и начал процесс установки. Он аккуратно прошивал сердечную ткань, надёжно закрепляя протез.
— Десять минут, — снова послышался голос медбрата.
Это не вызвало у Романа ни малейшего беспокойства. Среднестатистические кардиохирурги зашивают новый клапан за тридцать-сорок минут. У Скворцова на это уходило не более четверти часа.
— Раствор, — негромко сказал он.
Медсестра побрызгала на его перчатки специальной жидкостью, чтобы пальцы не скользили во время зашивания. Затем Люда поднесла шприц, чтобы сбросить физраствор, но передний наконечник неожиданно отвалился и упал прямо в правое предсердие.
— Ой! — вскрикнула она и машинально потянулась достать колпачок, впившись руками в ещё не зашитый клапан.
— Стой! — Роман схватил Люду за руку и резко отвёл в сторону.
Реакция хирурга была практически мгновенной, но уже слишком поздно. Протез повредил правое предсердие. Такой внештатной ситуации у Скворцова ещё не было.
— Роман Витальевич, я… — начала было Люда.
— Спокойно. Продолжаем, — жёстко сказал он и принялся исправлять повреждение.
Началось кровотечение. Скворцов требовал то один инструмент, то другой, просил подкрутить различные приборы. Стороннему человеку, незнакомому с хирургией, показалось бы, что всё идёт по плану. Пищащий сигнал монитора сохранял ровный ритм, давление дыхания оставалось в норме. Но и сердцебиение, и дыхание сейчас были искусственными.
Настоящее сердце стояло без движения, и уже было неясно, запустится ли оно когда‑нибудь снова.
— Я не хотела... — всхлипывая, шептала Люда.
— Не сейчас. Держи себя в руках, — прошипел Роман.
Через несколько минут ему удалось остановить кровотечение. Он осмотрел сердце: сосуд, к которому предполагалось подсоединить клапан, был сильно повреждён. Теоретически оно могло вновь заработать, но шансы были ничтожно малы. Для замены сосуда требовалась длительная подготовка и исследование сердечной ткани, чтобы подобрать подходящий протез. Делать это прямо сейчас означало рисковать окончательным отказом сердца.
Требовалось немедленно принять решение. Роман за считанные секунды прокрутил в голове несколько сценариев, вспомнил опыты коллег‑кардиохирургов, тысячи страниц прочитанных трудов. Он быстро прикинул: вероятность запуска сердца при таких повреждениях сосуда — около пяти процентов. При протезировании без предварительной подготовки — десять.
Значит, надо протезировать.
— Пятнадцать минут, — как гром среди ясного неба прозвучал голос медбрата.
По расчётам Романа, к этому моменту самая сложная часть операции уже должна была быть завершена.
— Идите к заведующей, — скомандовал Скворцов другому медбрату. — Объясните ей ситуацию и скажите, что требуется срочная замена повреждённых сосудов.
Медбрат выбежал из операционной и понёсся на другой этаж.
Заведующая кардиологическим отделением, Ирина Петровна Меньшикова, была женщина крупного телосложения и большого опыта. Услышав сбивчивый доклад перепуганного сотрудника, она вскочила со своего места и стремительно направилась в реанимацию.
На ходу Ирина Петровна набрала номер по внутренней связи:
— Алло! Быстро в реанимационное — требуется срочное протезирование. Да, под мою ответственность! — громко говорила она в трубку.
Материалы для протезирования не лежали под рукой в каждой операционной: их использование строго учитывалось и требовало визы заведующего. Ирина Петровна понимала, что действует вопреки инструкции — но сейчас это было неважно.
Она должна была отказать в просьбе кардиохирурга: такое спешное протезирование нарушало все мыслимые правила. Но доверие Меньшиковой к Скворцову было настолько велико, что она, не раздумывая, бросилась на помощь.
Через восемь минут медбрат уже вернулся в операционную с нужными материалами для замены сосуда.
Если представить, что тот клапан, установка которого была изначальной целью операции, — это лампочка, то сосуд — это цоколь. А менять цоколь всегда сложнее, чем просто вкрутить лампочку.
Щипцы. Скальпель.
Роман продолжил операцию. Он филигранно провёл надрезы и начал процедуру обвода новых сосудов вокруг повреждённых старых.
— Двадцать пять минут! — выкрикнул медбрат.
Этот голос начинал раздражать Скворцова. Никогда ещё в жизни он так не волновался на операциях. В те скорбные дни, когда пациент умирал на столе, он, как правило, знал заранее, что шансы малы. Но сейчас была плановая операция — простая, надёжная, из тех, что он выполнял десятки раз с одинаковым успехом.
— Кровотечение, — коротко приказал Роман.
Люда молча подала нужный инструмент. К тому времени ей удалось немного успокоиться. Двадцать восемь операций рядом с таким опытным хирургом, как Скворцов, не прошли даром — девушка понимала, что сейчас главное — закончить. А потом уже можно будет плакать, объясняться и винить себя.
Дополнительная операция продолжалась ещё полчаса. На искусственном обеспечении лёгкие и сердце могли работать довольно долго. Приборы мерно пищали, задавая ритм дыхания и пульса.
— Сейчас будем включать, — тихо сказал Роман и тяжело вздохнул.
Наступал самый страшный момент — запуск сердца. Медбрат подал ему специальный прибор, напоминающий дефибриллятор, только с одной ручкой.
Он тоже создавал электрический разряд, который заставлял сердце сделать первые удары.
— Разряд, — скомандовал Роман.
Медбрат нажал кнопку прибора. Электрический ток прошёл через сердце. На экране, где ещё миг назад тянулась ровная линия, дрогнула ломаная. Сердце судорожно ударило несколько раз — и вновь замерло.
Скворцов поднёс прибор повторно.
— Разряд.
Сердце снова дёрнулось, отбило несколько быстрых ударов — и, к облегчению всех, не остановилось. Частота была слабой, около тридцати–сорока ударов в минуту. Казалось, можно было бы выдохнуть, но сам Роман чувствовал, как собственный пульс подбирается к двумстам.
Он прекрасно знал: временный запуск ещё не означает спасения. Нужно было зашивать. Без промедлений он принялся за работу, ловко проводя тончайшие нити по сердечной ткани.
— Пульс падает! — выкрикнул медбрат.
— Останавливаемся, — коротко ответил Скворцов.
Он замер. Прибор пищал всё реже, линии на мониторе дрожали всё меньше. Сердце снова угасало.
— Разряд… ещё… — повторял Роман.
Люда, дрожащими руками подавая инструмент, едва сдерживала рыдания. Медбрат снова и снова нажимал кнопку. Электроды касались сердца, но отклика не было. После трёх минут реанимации сердечная мышца перестала реагировать вовсе.
Всё.
Подключать аппараты искусственного жизнеобеспечения было уже бессмысленно: при закрытом сердце это невозможно.
Двадцать девятая операция Романа Скворцова закончилась смертью.
Он тихо дал необходимые распоряжения персоналу и вышел из операционной. Молча снял перчатки, маску, защитную шапочку. Тяжело выдохнув, Роман посмотрел вслед каталке, накрытой простынёй.
Мысленно он уже просчитывал последствия. Обязательно вскрытие. Повреждённый сосуд обнаружат. Родственникам всё сообщат. Будет суд. Ответственность — на обоих. Но больше всего достанется Люде. Халатность. До пяти лет.
«И Ирину Петровну утянут, — подумал он устало. — Если повезёт, отделается увольнением. Господи... за что нам всё это?»
Из реанимации вышла Люда. Без маски и перчаток, с побелевшими пальцами. Её лицо было спокойным — таким, когда человек уже не в силах даже заплакать. Она стояла неподвижно, уставившись в пустоту.
Роман хотелось что‑то сказать — слово утешения, поддержки, хоть какой‑то жест человечности. Но язык будто прилип к нёбу. Он так и не нашёл нужных слов.
продолжение