Звук был таким, будто в центре комнаты рухнула бетонная перекрытия, погребая под собой все надежды на спокойную жизнь.
Никакого мелодичного звона, который показывают в фильмах — только глухой, тошнотворный хруст, от которого сводит зубы.
Я замерла на шаткой стремянке, судорожно вцепившись в книжную полку, и боялась даже моргнуть. Внизу, на натертом до блеска паркете, лежало то, что еще секунду назад именовалось «душой нашего родового гнезда».
Ваза, которую свекровь называла «Наследием», а мой муж Паша шепотом — «Саркофагом нашей молодости».
Она была чудовищна в своем великолепии: метр в высоту, покрытая ядовито-синими драконами и слоем многолетней пыли, к которой Изольда Марковна запрещала прикасаться всем, кроме меня.
— Лена... — голос мужа из коридора прозвучал так глухо, словно он звал меня с того света, уже стоя одной ногой в могиле.
Он влетел в гостиную, чуть не споткнувшись о порог. На нем были старые домашние штаны с вытянутыми коленками — единственная форма одежды, которую его мать считала допустимой в стенах своей квартиры.
Паша посмотрел на кучу разноцветных осколков. Его лицо мгновенно приобрело оттенок несвежей штукатурки, а губы задрожали.
— Мы покойники, — произнес он тихо, и в этом шепоте было больше ужаса, чем в крике приговоренного.
— Лена, мы физически перестали существовать. Она вернется через двадцать минут. Автобус от дачи отходит строго по расписанию.
Изольда Марковна. Заслуженный педагог, гроза районной управы и женщина, которая одним взглядом поверх очков могла заставить завянуть герань на подоконнике.
Для нее эта ваза была не просто предметом интерьера или подарком. Это был тотем.
«Подарок от благодарных выпускников девяносто пятого года», — повторяла она на каждом семейном ужине, поджимая тонкие губы. Этот предмет был символом ее власти над нами и над пространством.
Я медленно, стараясь не скрипнуть ступенькой, слезла со стремянки. Ноги были ватными и отказывались слушаться.
— Паш, прекрати истерику. Скажем, что... что был сквозняк. Окно открылось, штора задела...
— Какой сквозняк?! — он схватился за голову, взлохматив редкие волосы. — Мама заклеивает окна на зиму еще в октябре!
Он метался по комнате, как загнанный зверь.
— Она нас уничтожит. Она перепишет завещание на городской приют для бездомных кошек. Она выселит нас в общежитие, Лена! Ты же знаешь, она это сделает.
Муж бросился к осколкам, падая на колени. Он пытался сложить их дрожащими руками, словно надеялся, что сила его отчаяния склеит керамику обратно.
Бесполезно. Дешевая китайская глина крошилась в пыль, превращаясь в неумолимое доказательство моей неуклюжести.
Я тяжело вздохнула и присела рядом, чтобы помочь собрать этот хаос в совок.
Среди синих черепков с драконьими хвостами что-то тускло блеснуло. Это было явно не похоже на керамику.
Металлический отблеск. Черный, потертый пластик.
Я осторожно разгребла осколки в стороны.
К внутренней стороне дна вазы, там, где никто никогда не протирал пыль из-за узости горлышка, широким скотчем был приклеен маленький предмет.
Флешка. Старая, громоздкая, с колпачком, который давно потерял свой первоначальный цвет.
— Это еще что такое? — я поддела ее ногтем.
Старый, рассохшийся от времени скотч хрустнул и отвалился сразу, освобождая пленника.
Паша поднял на меня безумный взгляд, полный слез.
— Ты разбила вазу... А теперь нашла там закладку? Лена, может, мама — тайный барон? Это бы объяснило, откуда у нее деньги на ремонт дачи в прошлом году.
— Не говори ерунды, Паша. — Я повертела находку в руках, ощущая тяжесть дешевого пластика середины двухтысячных. — Кто прячет цифровой носитель на дно метровой вазы?
— Тот, кто не хочет, чтобы его нашли никогда, — неожиданно логично заметил муж. — Выкинь. Или съешь. У нас пятнадцать минут до расстрела.
Я посмотрела на ноутбук, стоявший на журнальном столе. Он манил меня своим черным экраном.
Любопытство — страшная сила. В стрессовой ситуации оно порой становится сильнее инстинкта самосохранения.
— Я хочу знать, за что погибну, — твердо сказала я, поднимаясь с колен.
— Лена, нет! — почти взвыл Паша, закрывая лицо руками. — Вдруг там компромат на губернатора? Или домашнее видео с покойным папой? Я не переживу ни того, ни другого! Мое сердце не выдержит!
Я вставила накопитель в порт. Ноутбук натужно зажужжал, считывая древнюю файловую систему, словно возмущаясь такому неуважению.
Папка была всего одна. Ее название заставило меня моргнуть и протереть глаза.
«Моя настоящая пенсия».
— Биткоины? — с робкой надеждой спросил Паша, заглядывая через мое плечо и шмыгая носом.
— В две тысячи пятом году? Вряд ли. Тогда о них знали только избранные гики.
Внутри лежал один-единственный видеофайл. Качество, судя по весу файла, обещало быть ужасным.
— Давай, — обреченно выдохнул муж. — Хуже уже не будет. Мы все равно обречены.
Я нажала на кнопку воспроизведения.
Экран мигнул зернистой серостью, распадаясь на крупные пиксели.
Сначала появился только звук. Гул. Рев. Свист.
Качество съемки напоминало любительские хроники из горячих точек или подвальных репортажей девяностых. Камера тряслась, фокус плавал, оператор явно не был профессионалом.
Локация: какой-то темный, прокуренный подвал. Низкие своды, обшарпанные кирпичные стены, резкий свет прожекторов, выхватывающий из темноты мокрые, возбужденные лица.
Это был рок-клуб. Настоящий, грязный, честный андеграунд начала нулевых, о котором сейчас слагают легенды.
На крошечной сцене, среди клубов дешевого сценического дыма, бесновалась группа.
Барабанщик лупил так, будто хотел пробить мембраны насквозь и достучаться до преисподней. Гитаристы, волосатые и тощие, в рваных джинсах, терзали свои инструменты.
Но главной фигурой в этом хаосе была женщина у микрофона.
Она стояла спиной к камере. Тугой кожаный корсет перетягивал талию, делая силуэт хищным.
На ногах — тяжелые армейские ботинки на толстой тракторной подошве. На голове — ядовито-зеленый ирокез, стоящий колом вопреки законам гравитации.
Она резко обернулась.
Музыка на долю секунды стихла, повисла звенящая пауза.
Женщина подошла к самому краю сцены, нагло поставила ногу на монитор и рыкнула в микрофон так, что динамики нашего ноутбука жалобно захрипели:
— А этот трек для тех, кто думает, что училки умеют только ставить двойки и проверять диктанты! Погнали!
Грянул тяжелый, грязный, но невероятно драйвовый панк-рок.
Паша рядом со мной перестал дышать. Он медленно, словно марионетка с перерезанными нитями, сполз по стене на пол, не отрывая остекленевшего взгляда от экрана.
— Лена... — прошептал он одними губами. — Ущипни меня. Скажи, что я сплю.
На экране женщина с ирокезом прыгала по сцене, как разъяренная пантера. Ее энергия пробивала даже через плохую цифровую запись, заставляя кожу покрываться мурашками.
Она была живой. Она была дикой. Она была свободной.
И у нее была характерная родинка на левой щеке. Точно такая же, как у Изольды Марковны.
Только у нашей Изольды Марковны эта родинка всегда пряталась под слоем плотной пудры и строгими очками в роговой оправе. А здесь она была частью агрессивного боевого раскраса.
— Это мама... — Паша схватился за сердце, лицо его посерело. — Она же говорила, что в молодости пела в академическом хоре при консерватории... Что она любит Шопена...
— Она поет, Паш. Просто репертуар немного другой. И тональность.
На видео «Бешеная Иззи» — так скандировала толпа, перекрывая рев гитар — вытворяла немыслимое.
Она набирала в рот воду и плевала в первый ряд фанатов. Она крутила тяжелую микрофонную стойку над головой, рискуя кого-нибудь прибить.
В какой-то момент на сцену вылез огромный детина в кожаной куртке-косухе. Густая борода до груди, бандана с черепами, взгляд безумца.
Он легко подхватил нашу миниатюрную Изольду Марковну на руки, закружил в воздухе. Она хохотала, запрокинув голову, и в порыве экстаза ударила кулаком по струнам его гитары.
Детина заорал прямо в объектив камеры, брызгая слюной:
— Иззи — королева Сибири! Кто тронет ее — будет иметь дело со Степанычем!
Камера наехала крупным планом на его лицо.
Лицо молодое, пьяное, абсолютно счастливое и лишенное всякого налета официоза.
— Паш, — я нажала на паузу, чувствуя, как холодеют пальцы. — Посмотри внимательно на этого байкера.
Муж прищурился, пытаясь сфокусировать зрение. Потом его глаза округлились до размеров чайных блюдец.
— Нет... Не может быть. Это бред.
— Может. Убери мысленно бороду. Добавь двадцать килограммов веса, дорогой итальянский костюм и лысину.
— Это мэр... — просипел Паша, хватая ртом воздух. — Наш мэр, Николай Степанович. Тот самый, который открывал мамину школу в прошлом году и жал ей руку с таким видом, будто видит впервые в жизни.
— Ага. И которому она писала бесконечные гневные письма по поводу графика вывоза мусора.
Мы сидели на полу среди осколков вазы династии Цин. На экране ноутбука застыла наша строгая, чопорная мама, сидящая верхом на будущем главе городской администрации.
Мир перевернулся с ног на голову и отказывался возвращаться обратно.
Все эти годы она строила из себя леди. Читала нам лекции о морали и нравственности. Заставляла Пашу носить галстук даже на даче, когда мы жарили шашлыки.
Она создала идеальную тюрьму из приличий. И сама себя в ней добровольно заперла, проглотив ключ.
— Зачем? — спросил Паша в пустоту. — Зачем она все это скрывала? Чего она боялась?
В этот момент входная дверь характерно щелкнула.
Замок провернулся два раза. Медленно, с тем самым скрипом, от которого у Паши обычно начиналась нервная чесотка.
Мы не успели ни убрать осколки, ни закрыть ноутбук, ни даже встать с пола.
— Павел! Елена! — голос Изольды Марковны разнесся по коридору, как сигнал воздушной тревоги перед бомбардировкой. — Я надеюсь, вы проветрили помещение? В подъезде пахнет соседскими котами, не хватало еще занести эту заразу в дом!
Она вошла в гостиную.
В своей неизменной бежевой блузке, застегнутой на все пуговицы до самого горла. В строгой юбке-карандаш, которая не позволяла делать шаги шире двадцати сантиметров.
В руках — авоська с диетическими продуктами: кефир, яблоки, обезжиренный творог.
Она замерла на пороге.
Сначала она увидела гору черепков посреди комнаты.
Паша инстинктивно закрыл голову руками, вжимаясь в стену.
— Мама, это не кот! Это я... Я случайно... Я куплю новую, я склею, я...
Изольда Марковна не слушала его лепет. Она смотрела на пол, не мигая. Ее лицо, обычно непроницаемое, как гипсовая маска, начало меняться.
Брови поползли вверх, ломая идеальную линию лба. Губы дрогнули, собираясь в складку.
Потом она медленно перевела взгляд на ноутбук.
На стоп-кадр.
На свой зеленый ирокез и безумную улыбку.
В комнате повисла тяжелая, вязкая атмосфера ожидания катастрофы. Я была уверена: сейчас у нее случится инфаркт. Или у нас обоих.
Изольда Марковна медленно, очень медленно поставила авоську на пол. Бутылка кефира глухо звякнул о паркет.
Она сняла очки. Потерла переносицу пальцами.
И вдруг... выдохнула. Громко, со свистом.
Так выдыхает человек, который двадцать лет носил стальной корсет на три размера меньше, и наконец-то нашел силы его расшнуровать.
— Ну слава богу, — сказала она своим обычным, но почему-то бесконечно уставшим голосом.
Паша приоткрыл один глаз, не веря своим ушам.
— Мам? Ты... ты не убьешь нас?
Изольда Марковна подошла к куче мусора, бывшей когда-то вазой. Она носком элегантной туфли брезгливо отшвырнула в сторону крупный осколок с головой дракона.
— Я ненавидела эту дрянь, — спокойно произнесла она. — Самая уродливая вещь, которую я когда-либо видела. Подарок от класса, где учился сын прокурора. Выкинуть было нельзя — обидятся, проверки начнут насылать в школу. Разбить самой — рука не поднималась, суеверия дурацкие, чтоб их.
Она повернулась к нам. В ее глазах, обычно холодных и колючих, плясали те самые бесята. Те самые, из видео двадцатилетней давности.
— Я дала себе зарок, Паша. Поспорила сама с собой перед зеркалом.
— Поспорила, что буду «приличной женщиной», пока эта ваза стоит в моем доме. Что похороню «Бешеную Иззи» в самом глубоком подвале памяти, пока цел этот символ мещанства и лицемерия.
Она посмотрела на экран ноутбука с неожиданной теплотой.
— Хороший был концерт. Новосибирск, две тысячи пятый. Мы тогда разнесли гримерку местного дома культуры. Степаныч до сих пор должен мне деньги за сломанную о голову охранника гитару.
Паша пытался собрать реальность воедино, но пазл не складывался. В его голове не укладывалось, что его мать и мэр города могли иметь что-то общее, кроме подписей в документах.
— Ты... и мэр... Вы были в одной банде?
— Группе, Павел! — поправила она его менторским тоном, но тут же усмехнулась. — В банде — это сейчас, в городской администрации. А тогда это была честная панк-рок группа «Анархия в Сибири».
Изольда Марковна решительным шагом подошла к серванту. Тому самому, где стоял парадный чешский хрусталь, из которого нам запрещалось пить даже воду.
Она открыла скрипучую дверцу, бесцеремонно отодвинула дорогие бокалы и достала из самой глубины, из-за задней стенки, початую бутылку дорогого коньяка.
— Мама! — ахнул Паша, забыв про страх. — Ты же говорила, алкоголь убивает нейроны мозга! Ты читала мне лекцию об этом неделю назад!
— Скука убивает быстрее, сынок. И гораздо мучительнее.
Она отхлебнула прямо из горла. Хороший, уверенный глоток человека, который знает в этом толк.
— Лена, — она посмотрела на меня уже без той привычной учительской строгости, словно впервые увидела во мне равного человека. — Спасибо тебе. Ты меня освободила. Я устала. Господи, как же я смертельно устала притворяться, что меня волнуют цены на гречку, квитанции ЖКХ и собрания жильцов подъезда.
Она села в свое любимое кресло, но не чопорно, как обычно, а вальяжно, расставив ноги. Юбка предательски затрещала по шву, но Изольде было абсолютно плевать.
— Я двадцать лет играла эту роль. Ради тебя, Паша. Чтобы у тебя была «нормальная» мать, как у всех. Чтобы ты вырос приличным человеком, а не раздолбаем, как твой отец.
— Папа был раздолбаем? — Паша уже ничего не понимал, его мир рушился окончательно. — Он же был главным инженером на заводе! У него были грамоты!
— Он был гениальным басистом, Павел! И умер он не от осложнений гриппа, как я тебе врала все эти годы, а потому что полез чинить аппаратуру под проливным дождем на открытом фестивале. Током ударило. Глупый, нелепый, но абсолютно геройский рок-н-ролльный уход.
Она снова отхлебнула коньяк и посмотрела на маленькую черную флешку.
— «Моя настоящая пенсия». Я откладывала это на черный день. Думала, буду пересматривать тайком в доме престарелых и плакать о потерянной юности.
Вдруг ее взгляд изменился. Он стал жестким, собранным, хищным.
Она достала из кармана свой старый кнопочный телефон. Тот самый «кирпич», над которым мы с Пашей тайком хихикали, предлагая купить ей смартфон.
Быстро, по памяти набрала номер.
Гудок. Второй. Третий.
— Алло. Приемная мэра? — голос Изольды снова стал стальным, но теперь в нем звенели нотки явной, неприкрытой угрозы. — Соедини меня со Степанычем. Быстро. Скажи, Иззи вернулась. Да, так и скажи. Скажи, что ваза разбита.
Пауза. Видимо, секретарша на том конце провода пыталась возразить или уточнить, кто звонит.
— Деточка, — ласково, но страшно сказала Изольда. — Если ты сейчас же не дашь трубку Николаю, я приду в мэрию и лично спою в его кабинете песню про коррумпированных свиней, которые забыли свои корни. Он знает текст наизусть. Он сам его написал в девяносто девятом.
Через секунду из трубки послышалось испуганное бормотание, а затем знакомый по телевизору бас.
— Коля? Привет, старый пень. — Изольда усмехнулась, и эта улыбка сделала ее моложе лет на двадцать. — Помнишь наш уговор? Ваза — всё. Да, вдребезги. Нет, я не шучу. Доставай «Харлей» из своего гаража. И скажи своим пиарщикам, пусть готовят цистерну валерьянки. Мы едем на фестиваль.
Она слушала ответ, кивая своим мыслям. Потом резко сбросила вызов и бросила телефон на диван, словно ненужную игрушку.
— Так, молодежь. План меняется. Жизнь меняется.
Изольда Марковна встала. Резким движением она расстегнула верхнюю пуговицу своей целомудренной блузки. Под ключицей, на бледной старческой коже, виднелся край старой, посиневшей от времени татуировки. Крыло дракона.
— Паша, ипотека тебя душит? Ты жаловался в прошлом месяце.
— Душит, мам... — растерянно подтвердил он.
— Забудь. Мы едем в тур. «Воссоединение легенд». Билеты разлетятся за час, я знаю нашу публику. Но у нас проблема. Басист помер, а клавишник окончательно спился и живет в монастыре.
Она окинула нас оценивающим, профессиональным взглядом, словно продюсер на кастинге.
— Лена, ты в музыкальную школу ходила? Я видела диплом у твоей мамы.
— Три года, — пискнула я, чувствуя себя школьницей. — По классу аккордеона. Но я почти все забыла...
— Пойдет. Аккордеон в панке — это стильно. Это фолк-панк, это сейчас модно. Паша, ты будешь на басу. Я тебя учила в детстве ставить пальцы, не ври мне, что забыл. Генетика должна сработать.
— Мам, я работаю старшим менеджером по логистике! У меня отчеты! Я не могу...
— Логистика подождет! — рявкнула она так, что стекла в серванте жалобно задрожали. — Твоя мать возвращается на большую сцену. И ей нужна семья рядом. Тыл! Или ты хочешь и дальше слушать мои лекции о пользе овсянки на воде и вреде сквозняков?
Паша посмотрел на осколки вазы. Потом на мать, которая впервые за двадцать лет выглядела по-настоящему живой. Потом на меня.
В его глазах, привычно испуганных и потухших, вдруг зажегся какой-то слабый, но живой огонек.
— А на «Харлее»... дашь покататься? — робко спросил он, и в голосе прорезались мальчишеские нотки.
Изольда Марковна рассмеялась. Громко, хрипло, от души.
— Заслужи сначала, басист. А теперь — марш в подвал.
— В какой подвал? — не поняла я. — У нас же нет подвала.
— В наш, — она подмигнула. — Вы думали, почему я никому не даю ключи от той кладовки на цокольном этаже? Там не соленья и не старые лыжи, Леночка. Там стоит мой ламповый усилитель и гитара семьдесят восьмого года. Надо проверить струны и прогреть лампы.
Она направилась к выходу, перешагнув через останки Империи Цин, словно через поверженного врага. У самой двери она обернулась.
— И, Лена...
— Да, Изольда Марковна?
— Зови меня просто Иззи. И выкинь этот чертов веник из вазы на помойку. В роке цветы не дарят. В роке дарят драйв и синяки.
Она вышла из комнаты.
Мы с Пашей остались стоять посреди гостиной, глядя друг на друга.
— Ты понимаешь, что происходит? — спросил муж, потирая виски.
— Понимаю, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри расправляется какая-то пружина, сжатая годами быта.
— Кажется, мы только что разбили не вазу. Мы разбили твою старость, которая началась в тридцать лет, Пашка.
Паша посмотрел на свои растянутые треники с внезапным отвращением.
— Слушай... А где-то здесь, на антресолях, в дальнем углу, лежала моя старая кожаная куртка. Я ее спрятал, чтобы мама не выкинула.
— Ищи, — скомандовала я. — А я пойду звонить маме, пусть ищет мой аккордеон. Кажется, этот отпуск будет очень громким.
С улицы донесся рев мотора. Не мотоцикл, конечно, пока только чья-то машина с пробитым глушителем, но звучало это как увертюра к новой жизни.
Мы начали собираться. Паша нашел куртку — она едва сходилась на животе, но это было поправимо. Я нашла старые кеды.
Через час, когда мы уже стояли в коридоре с вещами, готовые спуститься в "святая святых" — кладовку, телефон Изольды Марковны, лежащий на тумбочке, ожил.
Звонил Николай Степанович. Мэр.
Изольда, которая как раз выходила из ванной, смыв половину своего строгого макияжа и растрепав седой пучок, схватила трубку.
— Ну что, старый? Ты нашел ударника?
Она слушала молча. Улыбка медленно сползала с ее лица, уступая место чему-то темному и тревожному.
— Что значит «не можем»? — ее голос упал до шепота. — Коля, двадцать лет прошло. Срок давности... Ах, вот как.
Она посмотрела на нас с Пашей. В ее глазах больше не было веселья. Там был страх. Настоящий, животный страх, который я видела только один раз — когда Паша попал в аварию.
— Я поняла, — коротко бросила она и повесила трубку.
— Мам? — Паша перестал застегивать куртку. — Что случилось? Концерта не будет?
Изольда Марковна медленно подошла к двери и закрыла ее на все три замка. Потом придвинула к двери тяжелый комод.
— Концерт будет, сынок, — тихо сказала она. — Но это будет не турне. Это будет побег.
— От кого? — я почувствовала, как холодок пробежал по спине.
— Степаныч сказал, что те люди... Продюсеры из девяностых, которым мы задолжали не просто деньги, а души... Они все еще в бизнесе. И они узнали, что я жива.
Она полезла в карман и достала ту самую флешку.
— На этой записи не просто концерт, Лена. Там, в конце, случайно записался разговор, который может посадить половину нынешней элиты. Я думала, это моя страховка. А оказалось — это наша черная метка.
В дверь кто-то настойчиво и тяжело постучал.
— Собирайтесь быстрее, — скомандовала Иззи, хватая с полки ключи от гаража. — У нас есть пять минут, чтобы исчезнуть, пока они не выломали дверь.
Мы бежали по черной лестнице, слыша, как наверху ломают замки нашей уютной, безопасной квартиры. В руках у Паши был чехол с бас-гитарой, у меня — старый аккордеон, а впереди бежала женщина с зеленым ирокезом в душе, готовая сжечь этот мир дотла, лишь бы спасти свою семью.
Рок-н-ролл оказался куда опаснее, чем мы думали, но пути назад уже не было.
2 часть можно прочитать тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.