Андрей стоял у окна и смотрел, как такси увозит Светлану. Двадцать три года вместе. Восемь тысяч триста девяносто пять дней. И вот — чемоданы, хлопок дверью, шум мотора.
— Папа, ты хоть что-то скажи! — Дочь Катя дёргала его за рукав. — Мама уезжает! Навсегда!
— Пусть, — выдавил он. — Если счастье там, с этим... Маркусом.
— Его зовут Маркос, — поправила Катя. — И ты даже не попытался её удержать!
Андрей обернулся. Лицо дочери было красным от слёз.
— Удержать? Катюш, твоя мама три месяца собиралась. Билеты купила, визу оформила. Я узнал случайно, когда она уже всё решила.
— Но ты же любишь её!
— Любил, — он сел на диван, который вдруг показался огромным и пустым. — Любил.
Первый месяц Андрей ещё держался. Ходил на работу в проектный институт, где проработал инженером двадцать лет. Отвечал на звонки сына Димы из Москвы дежурными фразами: "Всё нормально, не волнуйся". Катя заходила раз в неделю, приносила борщ в контейнерах.
— Пап, тут у тебя носками пахнет, — морщилась она. — Проветри хоть квартиру.
— Проветрю.
Но не проветривал. Зачем? Всё равно никого нет.
Второй месяц принёс увольнение. Директор вызвал в кабинет, долго мялся, глядя в бумаги.
— Андрей Петрович, вы понимаете... Проект сорван. Вы третий раз не сдали проэкт вовремя. Заказчики жалуются. Мне самому неловко, но...
— Я понимаю, Виктор Семёнович.
— У вас же дети. Вам нужно взять себя в руки.
— Обязательно возьму.
На выходе он встретил Ольгу Васильевну, бухгалтера.
— Андрюш, — она тронула его за локоть, — держись там. У меня тоже муж ушёл когда-то. Знаешь, что помогло? Я выбросила все его вещи и сделала ремонт. Новая жизнь должна быть в новых стенах.
— Спасибо, Оль. Учту.
Но он не выбрасывал вещи Светланы. Наоборот — они стали реликвиями. Её халат на крючке в ванной. Тапочки у кровати. Флакон духов, которым он иногда брызгал на подушку.
Третий месяц начался с того, что Андрей нашёл у помойки стул. Вполне приличный, просто ножка шаталась.
— Я же могу починить, — пробормотал он себе под нос. — У меня же руки есть, образование инженерное.
Занёс стул домой. Поставил в коридоре.
Через неделю появился торшер. Потом — книжная полка. Потом — коробки с чьими-то вещами.
Катя приехала в субботу и застыла на пороге.
— Пап... Это что?
— Это? — Андрей обернулся, как будто видел коридор впервые. — Да так, разное. Пригодится.
— Пригодится? Пап, тут же пройти невозможно!
— Проходи, всё хорошо. Боком проходится отлично.
— Ты... ты это серьёзно? — Катя шагнула внутрь, оглядывая горы хлама. — Где ты это всё взял?
— Люди выбрасывают. Нормальные вещи. Зачем им пропадать?
— Господи, — дочь схватилась за голову. — Пап, ты что ? Давай я помогу тебе всё это разобрать. Мы выбросим всё лишнее, сделаем уборку...
— Не надо! — резко оборвал он. — Не трогай. Это моё. Моя квартира.
Катя отшатнулась.
— Пап, да что с тобой?
— Ничего. Просто... просто оставь меня в покое, ладно? Я взрослый человек.Уходи.
— Хорошо, — голос дочери дрогнул. — Хорошо, пап. Живи как хочешь.
Она ушла. И не приезжала следующие три недели.
Андрей больше не отвечал ни на чьи звонки. Дима прилетел из Москвы специально, стоял у двери и стучал полчаса.
— Отец! Открой немедленно! Я знаю, что ты дома!
Молчание.
— Папа, пожалуйста! Катя говорит, ты совсем плохой стал. Давай поговорим!
— Уезжай, Дима. Мне не нужна помощь.
— Какого чёрта?! Я через полстраны летел!
— Я не просил.
Звук удаляющихся шагов. Хлопок подъездной двери.
Андрей сполз по стене на пол, обхватив голову руками. Внутри всё горело. Но признать, что нужна помощь — значит признать, что жизнь рухнула окончательно. А если ещё держаться, собирать вещи, копить их вокруг себя — можно построить стены. Крепость. Где никто не предаст.
Пятый месяц принёс настоящие проблемы. Соседка снизу — Вера Николаевна — поднялась с жалобой.
— Андрей Петрович, у меня потолок течёт! У вас что, трубы прорвало?
Но он не открыл. Она стучала, кричала, угрожала управляющей компанией.
На следующий день пришла комиссия. Слесарь, председатель ТСЖ, участковый.
— Откройте даени, или мы сами вскроем! Тут коммунальная авария!
Пришлось открыть. Трое мужчин замерли на пороге.
— Мать честная, — выдохнул слесарь. — Тут же... тут же жить невозможно!
Квартира превратилась в лабиринт. Горы картонных коробок, старой мебели, каких-то механизмов. Пахло плесенью и затхлостью. В ванной действительно протекал кран — вода стекала прямо на пол, просачиваясь к соседям.
— Вы охренели тут совсем? — участковый зажал нос. — Это антисанитария! Я вас оштрафую!
— Вы не имеете права, — пробормотал Андрей. — Это моя квартира.
— Имею! Ещё как имею! Вы соседей затапливаете! Это уже не личное дело!
Починили кран. Составили акт. Ушли, оглядываясь с жалостью и брезгливостью.
Вечером Катя прорвалась через линию обороны.
— Пап, участковый мне звонил. Сказал, если не приведёшь квартиру в порядок, возбудят административное дело. Тебя могут выселить!
— Пусть выселяют.
— Ты слышишь себя?! — она кричала сквозь слёзы. — Тебе пятьдесят лет! Ты инженер с высшим образованием! Что ты делаешь?!
— Я живу.
— Это не жизнь! Это... это сумасшествие!
— Тогда оставь сумасшедшего в покое.
Катя развернулась и ушла. На этот раз — надолго.
Деньги кончились. Андрей продал телевизор, потом — ноутбук. На еду хватало, но социальные связи оборвались окончательно. Он бродил по помойкам, собирал всё, что казалось ценным. Однажды притащил домой старый ковёр.
— Постирать его просто нужно, — объяснял он сам себе. — И будет как новый.
Но воды в квартире к тому времени уже не было — не платил по счетам.
Электричество отключили. Андрей жил при свечах. Соседи шептались на лестничной клетке:
— Совсем обезумел.
— Жена-то красавица была. Понять можно, почему ушла.
— Детей жалко. Позор на весь дом.
Никто не подходил. Никто не стучал в дверь.
Восьмой месяц начался с неожиданности. В дверь постучали рано утром. Андрей не ответил. Постучали снова. И снова.
— Андрей Петрович, это я — Борис Степаныч. Из двенадцатой квартиры. Откройте, пожалуйста.
Борис Степанович — пенсионер, бывший врач. Они здоровались изредка, не больше.
— Уходите.
— Не уйду. Буду стучать, пока не откроете.
Андрей открыл, готовясь к обвинениям. Но старик просто вошёл, оглядел квартиру и присел на коробку в коридоре.
— Знаете, — начал он задумчиво, — у меня жена пятнадцать лет назад умерла. Рак. Я тогда тоже чуть с ума не сошёл. Хотел за ней уйти. Две недели пил, потом полгода в себе жил как в склепе.
Андрей молчал.
— Меня сосед вытащил. Просто пришёл, сел рядом. Молчал. Потом сказал: "Борь, ты не один на этом свете". И как-то... отпустило.
— Зачем вы пришли?
— Потому что вижу, как вам плохо. И вижу, что все отвернулись. А мне... мне тоже было плохо когда-то.
Старик поднялся.
— Я приду завтра. Принесу чай. Посидим.
И ушёл.
На следующий день Борис Степанович действительно пришёл. С термосом чая и печеньем. Сел на ту же коробку.
— Как спали?
— Нормально.
— Вранье, конечно. Но ладно.
Они молчали минут двадцать. Пили чай.
— Знаете, что самое страшное в потере? — заговорил старик. — Не боль. Боль пройдёт. А страшно — остаться одному со всем этим дерьмом в голове. Начинаешь думать, что ты никчёмный, что заслужил. Что жизнь кончена.
Андрей почувствовал, как горло сжимается.
— Так и есть. Кончена.
— Нет, — твёрдо сказал Борис Степанович. — Не кончена. Изменилась, да. Но не кончена.
На третий день старик привёл Иру — социального работника из районного центра.
— Андрей Петрович, — она говорила мягко, без давления, — я не буду читать лекции. Просто хочу предложить помощь. У нас есть психолог, юрист по долгам, группы поддержки...
— Мне не нужна жалость.
— Это не жалость. Это помощь. Я сама через развод прошла. Знаю, как это.
Она оставила визитку и ушла. Андрей долго смотрел на картонку. Потом — на груды хлама. Потом — на своё отражение в осколке зеркала. Оборванный, грязный, опустившийся человек смотрел в ответ.
— Господи, — прошептал он. — Что я наделал?
Девятый месяц стал переломным. Борис Степанович приходил каждый день. Просто сидел, разговаривал. Постепенно Андрей начал отвечать. Сначала односложно, потом — больше.
— Знаете, я ведь любил её до конца. До последнего дня. А она... она, наверное, давно разлюбила. Просто молчала изжалости.
— Возможно. А возможно, тоже любила, но по-другому. Люди меняются, Андрей Петрович. Это не значит, что вы плохой.
— Но я потерял всё! Работу, семью, детей!
— Детей не потеряли. Просто надо протянуть руку. Признать, что нужна помощь.
Это было труднее всего. Признать. Но однажды вечером Андрей набрал Катин номер. Долго слушал гудки.
— Алло? — голос дочери был настороженным.
— Катюш... это я.
— Папа?
— Я... мне плохо. Очень плохо. Прости. Помоги.
Молчание. Потом — всхлип.
— Еду. Сейчас еду.
Она приехала с Димой. Они стояли в квартире, не зная, с чего начать.
— Пап, — Дима обнял отца, — мы тебя не бросим. Никогда. Слышишь?
Андрей плакал впервые за девять месяцев. Рыдал, цепляясь за детей.
Катя и Дима каждый день приезжали, разбирали хлам. Борис Степанович приводил волонтёров. Ира организовала встречи с психологом.
— Андрей Петрович, вы понимаете, что произошло? — спрашивала психолог, немолодая женщина с добрыми глазами. — Это называется депрессивное расстройство с накопительным синдромом. Реакция на травму.
— Я думал, я просто слабак.
— Нет. Вы человек, который столкнулся с невыносимой болью. И нашёл способ справиться — неправильный, но нашёл. Теперь найдём правильный.
Квартира постепенно очищалась. Андрей устроился на работу — не в проектный институт, на меньшую должность, но это была работа. Начал посещать группу поддержки для людей после развода.
— Меня зовут Андрей. Я был женат двадцать три года. Моя жена ушла, и я... я чуть не умер. Но я здесь. И я борюсь.
Аплодисменты. Понимающие кивки.
Прошел почти год после отъезда Светланы. Андрей стоял у окна. В квартире чисто. Вещей минимум. На столе — фотография. Семейная, старая, где все улыбаются.
— Папа, — Катя обняла его со спины, — как ты?
— Лучше. Намного лучше.
— Борис Степаныч придёт на ужин?
— Придёт. И Ира обещала заглянуть.
Дверь открылась. Вошёл старик с пирогом.
— Ну что, друзья, — улыбнулся он, — будем отмечать годовщину нашего знакомства?
— Борис Степаныч, — Андрей подошёл, протянул руку, — спасибо. За всё. Вы спасли мне жизнь.
— Да ну, — смутился старик, — я просто пришёл чай попить.
— Нет, — серьёзно сказал Андрей. — Вы пришли, когда все отвернулись. Даже дети не знали, как помочь. А вы просто были рядом.
За столом собралась странная семья: отец с детьми, одинокий старик, социальный работник. Они смеялись, вспоминали, строили планы.
— Знаете, — сказал Андрей, разливая чай, — я понял одну вещь. Жизнь не кончается с потерей. Она просто становится другой. Болезненной, страшной поначалу. Но если рядом есть люди — настоящие люди, которые не бросят, — можно выжить.
— И не просто выжить, — добавила Катя, — а начать жить заново.
— Мудрые слова, — кивнул Борис Степанович. — За новую жизнь!
Они чокнулись чашками. За окном шёл снег. Тот же снег, что год назад. Но теперь он казался не траурным покрывалом, а чистым листом.
Новым началом.
Прошло ещё полгода. Андрей восстановился на прежней должности — начальник отдела написал, что рад вернуть хорошего специалиста. Квартира сияла чистотой. На балконе появились цветы — Катя принесла рассаду.
Светлана один раз написала из Испании. Короткое сообщение: "Как ты?"
Андрей подумал, удалил его. Потом написал:
"Я в порядке. Желаю счастья."
И это была правда. Он не желал ей зла. Просто отпустил.
Борис Степанович стал лучшим другом. Они ходили на рыбалку, смотрели футбол, спорили о политике. Старик больше не был одиноким. Андрей — тоже.
А иногда, когда становилось особенно тяжело, Андрей вспоминал тот день. День, когда старик постучал в дверь и сказал: "Ты не один на этом свете."
И это спасло всё.