— Мама, ну хватит уже! — Виктория швырнула сумку на диван. — Я взрослая женщина, мне тридцать лет! Перестань контролировать каждый мой шаг!
— Доченька,Викуля, я не контролирую, я просто спрашиваю, как у тебя дела...
— Не называй меня так! — голос дочери сорвался на крик. — И вообще, отстань от меня! Знаешь что? Мне стыдно. Стыдно, что ты моя мать!
Анна Петровна побледнела, словно её ударили.
— Что ты... что ты сказала?
— То, что думаю! — Виктория схватила сумку и направилась к двери. — Все мои коллеги — из приличных семей, их родители — врачи, инженеры, профессора. А у меня мать — уборщица! Ты понимаешь, как это унизительно?!
— Вика... я всю жизнь работала, чтобы дать тебе образование...,зачем ты так говоришь?
— Не надо! Не начинай эту песню про жертвы! Мне это надоело!
Дверь хлопнула с такой силой, что задрожали стёкла. Анна Петровна опустилась на стул, не в силах сдержать слёзы. Пятьдесят восемь лет, вся жизнь положена на то, чтобы вырастить дочь, дать ей всё самое лучшее. После смерти мужа она работала на трёх работах, отказывала себе во всём, лишь бы Виктория ни в чём не нуждалась. И вот результат.
Прошло три месяца. Анна Петровна случайно услышала от соседки Марины Ивановны странную вещь.
— Представляешь, Аня, встретила я вчера твою Вику в торговом центре. Спрашиваю: «Как мама?» А она мне говорит: «Какая мама? Вы о чём? Я выросла в детском доме, я сирота». Я думала, не ослышалась ли. Переспросила — она повторила то же самое! Холодным таким голосом, как будто про погоду рассказывает.
Анна Петровна почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Ты ,Маринка,что-то путаешь, наверное...
— Да я сама в шоке! Вот те крест, всё так и было! Более того, она рассказывала каким-то своим знакомым, что преодолела все трудности сама, что пробилась из ничего...
В тот вечер Анна Петровна не могла уснуть. Неужели её дочь настолько стыдится её, что готова отречься, вычеркнуть из своей жизни? Она пыталась дозвониться до Виктории, но та не брала трубку. Сообщения оставались непрочитанными.
Судьба распорядилась жестоко. Подруга Анны Петровны, Любовь Сергеевна, заболела как раз перед важной сменой в престижной финансовой компании «Альфа-Капитал».
— Анечка, выручи, пожалуйста, — просила она хриплым голосом по телефону. — Меня туда через знакомых устроили, платят хорошо. Если не выйду — могут уволить. А мне деньги нужны позарез, внуку на операцию собираем. Всего одну ночь, помой полы на четырнадцатом этаже. Там несложно, офисы пустые, все уже разошлись.
Анна Петровна согласилась. Она взяла адрес, получила пропуск и в восемь вечера вошла в огромное сверкающее здание из стекла и металла. Лифт бесшумно вознёс её на четырнадцатый этаж.
Коридор поражал роскошью: мраморные полы, картины на стенах, кожаные диваны. Анна Петровна начала мыть пол, методично двигаясь от одного конца коридора к другому. Внезапно одна из дверей с табличкой «Заместитель директора по развитию» распахнулась.
Из кабинета вышла женщина в строгом сером костюме, с идеальной укладкой, в лодочках на шпильке. Анна Петровна замерла, ведро выскользнуло из её рук, вода разлилась по полу.
— Вика...
Виктория остановилась как вкопанная. Её лицо исказилось — сначала от ужаса, потом от ярости. Она резко отшатнулась, словно увидела призрак.
— Что ты здесь делаешь?! — прошипела она, оглядываясь по сторонам.
— Подруга заболела, я её подменяю, — тихо ответила Анна Петровна. — Вика, доченька, я не знала, что ты здесь работаешь...
— Не смей! — голос дочери стал громче. — Не смей называть меня так! Ты... ты испортила мне всю жизнь! Всю! Понимаешь?!
— Викуличка, о чём ты...
— Из-за тебя я должна была врать! Выдумывать истории! Скрывать своё прошлое! — Виктория уже кричала, её красивое лицо исказилось от злости. — Я всю жизнь тянула этот позор! Мать-уборщица! Ты хоть понимаешь, как это унизительно?!
Анна Петровна стояла, опустив голову, по щекам текли слёзы.
— Я работала... я хотела, чтобы у тебя было всё самое лучшее...
— А мне нужна была нормальная мать! А не... не это убожество!
Дверь соседнего кабинета открылась. Вышел мужчина лет пятидесяти, в безупречном костюме, с проседью на висках. Это был Сергей Николаевич Волков, директор компании, легенда финансового мира.
— Виктория Анатольевна, что здесь происходит? — его голос был спокоен, но строг. — Почему вы кричите?
Виктория мгновенно изменилась в лице. Она выпрямилась, натянула на лицо профессиональную улыбку.
— Сергей Николаевич, простите, это недоразумение. Уборщица перепутала меня с кем-то. Приняла за свою... знакомую.
Волков перевёл взгляд на Анну Петровну. Та стояла, сжимая в руках тряпку, вода с неё капала на дорогой паркет.
— Это правда? — спросил он у неё.
Анна Петровна подняла голову. В её глазах была такая боль, что Волков невольно вздрогнул.
— Нет, — её голос дрожал. — Это моя дочь. Виктория. Я родила её тридцать лет назад. Растила одна, после смерти мужа. Я работала уборщицей, медсестрой, продавцом — на трёх работах сразу, — чтобы она ни в чём не нуждалась. Чтобы она могла учиться в лучших школах, чтобы поступила в университет. Я отдала ей всю свою жизнь.
Повисла тяжёлая тишина. Волков медленно повернулся к Виктории.
— Это ваша мать?
— Нет! — Виктория побледнела. — Я сирота. Я выросла в детском доме. У меня нет матери!
— Вика... — прошептала Анна Петровна.
— Замолчи! Ты мне никто! Слышишь? Никто!
Волков смотрел на Викторию долгим, тяжёлым взглядом.
— Виктория Анатольевна, — сказал он наконец, — я знаю многих успешных людей. Некоторые пришли из бедности, некоторые родились с серебряной ложкой во рту. Но никогда, слышите, никогда нельзя отказываться от своих родителей. Кем бы они ни работали, что бы ни делали. Они дали вам жизнь. Если эта женщина действительно ваша мать, и она работала на трёх работах, чтобы вы получили образование — у вас нет права стыдиться её. Это она должна стыдиться вас.
— Но Сергей Николаевич...
— Это ваша мать?
— Я... я сирота. — Виктория подняла подбородок. — У меня никогда не было матери.
Волков качнул головой.
— Понятно. Идите к себе в кабинет. Завтра мы серьёзно поговорим о ваших ценностях и о том, подходите ли вы для работы в нашей компании.
Он развернулся и ушёл. Виктория бросила на мать полный ненависти взгляд и скрылась в своём кабинете, громко хлопнув дверью.
Анна Петровна опустилась на корточки и начала собирать разлитую воду. Руки дрожали так сильно, что она едва могла держать тряпку. Внутри всё обрывалось, болело, кричало. Её дочь. Её единственная, любимая девочка. Отреклась от неё. Назвала себя сиротой.
Домой Анна Петровна вернулась за полночь. Она механически разделась, легла в кровать, но сон не шёл. В голове крутились одни и те же мысли: где она ошиблась? Что сделала не так? Может, не нужно было жертвовать всем? Может, нужно было устроить личную жизнь, выйти замуж, дать Вике отчима?
Около часа ночи раздался резкий звонок в дверь. Анна Петровна накинула халат и открыла. На пороге стояла Виктория, всё ещё в офисном костюме, но помятом, со следами слёз на лице.
— Ну что ты наделала! — закричала она с порога. — Ты довольна?! Волков вызвал меня к себе! Устроил разнос! Сказал, что пересмотрит моё назначение на новую должность! Из-за тебя я могу потерять повышение, которого добивалась два года! Из-за твоего появления!
— Вика, успокойся...
— Не смей мне указывать! — Виктория вошла в квартиру, захлопнула за собой дверь. — Ты всегда была обузой! Всегда! Твой вид, твоя одежда, твоя работа — всё это было мне как кость в горле!
— Я всего лишь хотела, чтобы ты была счастлива...
— Счастлива?! Ты думаешь, я была счастлива, когда в школе надо мной смеялись, потому что моя мать убирает в офисах? Когда в университете я врала, выдумывала небылицы, только чтобы скрыть правду? Когда на корпоративах я боялась, что кто-то спросит о семье?
— Ты могла не врать. Ты могла гордиться тем, что я тебя вырастила одна!
— Гордиться? Чем?! Тем, что моя мать всю жизнь мыла чужие полы?!
Что-то внутри Анны Петровны сломалось. Она выпрямилась, и в её глазах появился холодный блеск, которого Виктория никогда раньше не видела.
— Стой, — тихо сказала она. — Замолчи. Прямо сейчас.
— Что?
— Я сказала: замолчи.
Виктория опешила. Мать никогда не говорила с ней таким тоном.
— Тридцать лет, — медленно произнесла Анна Петровна, — тридцать лет я терпела бессонные ночи, отказывала себе во всём, работала до изнеможения. Знаешь, что я ела, когда ты училась в университете? Гречку. Только гречку. Каждый день. Потому что все деньги уходили на твоё общежитие, на твои книги, на твою одежду. Я стёрла руки в кровь, чтобы ты могла ходить в приличных вещах.
— Мама, я...
— Молчи! Я ещё не закончила. Когда твой отец умер, тебе было пять лет. Помнишь, как ты плакала по ночам? Как я сидела с тобой до утра, пела песни, рассказывала сказки? Помнишь, как ты болела пневмонией в десять лет, и я три недели не отходила от твоей постели? Помнишь, как я продала обручальное кольцо — единственное, что у меня осталось от отца — чтобы купить тебе компьютер для учёбы?
Виктория молчала, бледная как полотно.
— Я ничего не прошу взамен, — продолжала Анна Петровна, и голос её становился всё твёрже. — Я не прошу благодарности. Не прошу любви. Но я не позволю тебе унижать меня. Не позволю тебе стыдиться меня. Ты хотела быть сиротой? Так будь!
— Что... что ты хочешь сказать?
— То, что говорю. Ты больше не моя дочь. — Анна Петровна подошла к двери и распахнула её. — С этой минуты у тебя нет матери. Ты сирота. Это же то, чего ты хотела?
— Мама, подожди...
— Нет больше у тебя мамы! — голос Анны Петровны прозвучал как выстрел. — Уходи. Уходи отсюда. И не возвращайся. Никогда. Ни за что.
— Но я...
— Никогда! Слышишь? Я никогда, никогда тебя не прощу! — слёзы текли по лицу Анны Петровны, но голос не дрожал. — Уходи. Пошла прочь отсюда!
Виктория стояла на пороге, открыв рот. Она впервые в жизни увидела мать такой — сильной, непреклонной, беспощадной.
— Мама...
— Вон!
Дверь захлопнулась перед самым носом Виктории. Она услышала, как изнутри повернулся ключ, как задвинулась цепочка.
— Мама! Открой! — она стучала в дверь. — Мама, прости! Я не хотела... я не думала...
Но за дверью стояла тишина. Анна Петровна прислонилась к косяку, закрыла лицо руками и беззвучно плакала. Плакала о потерянной дочери. О загубленных годах. О любви, которую отвергли и растоптали.
А по ту сторону двери Виктория медленно сползала на пол, повторяя сквозь слёзы: «Прости... прости... прости...»
Но прощения не было. И не будет.