Марина стояла у окна, наблюдая, как во двор въезжает знакомая синяя «шестёрка». Её сердце тревожно сжалось — свекровь приезжала третий раз за неделю, а это всегда означало новые «сокровища».
— Андрей! — позвала Марина мужа. — Твоя мама приехала. Опять.
Андрей выглянул из комнаты, вздохнул и потянулся за тапочками:
— Ну, что поделаешь. Ты же знаешь её.
— Знаю, — Марина закусила губу. — Поэтому и боюсь.
За шесть лет совместной жизни Марина научилась многому. Она научилась готовить так, чтобы угодить свёкру-рыбаку. Научилась не спорить с Андреем из-за футбола по выходным. Научилась улыбаться, когда внутри закипало раздражение. Но она так и не научилась спокойно принимать бесконечный поток хлама, который Галина Петровна считала своим долгом притаскивать в их дом.
Звонок в дверь прозвучал мелодично и настойчиво.
— Открывайте, открывайте! Руки заняты! — донёсся из-за двери бодрый голос свекрови.
Андрей распахнул дверь, и на пороге возникла Галина Петровна — невысокая, кругленькая, с химической завивкой и вечной улыбкой на лице. В руках она держала огромный прозрачный пакет, набитый детскими вещами.
— Здравствуйте, здравствуйте, мои хорошие! — она протиснулась в прихожую, оставив Андрею пакет. — Маринка, красавица моя, как дела? Дети дома?
— Дима на тренировке, Катя у подруги, — Марина старалась не смотреть на пакет, из которого выглядывали выцветшие ползунки. — Галина Петровна, вы бы предупреждали, когда приезжаете. Я бы пирог испекла.
— Да ладно, какие церемонии! Мы же семья! — свекровь прошла на кухню, по дороге оглядывая квартиру критическим взглядом. — Ой, а шторы вы так и не поменяли? А я же вам в прошлый раз такие красивые привезла, с ламбрекенами!
Марина промолчала. Те шторы, цвета увядшей розы с золотыми кистями, благополучно лежали на антресолях в ожидании своей участи.
— Мам, ты бы чаю попила, — предложил Андрей, ставя пакет в угол. — Что там у тебя, кстати?
— А-а-а! — Галина Петровна всплеснула руками. — Вот! Это самое главное! Марина, ты только посмотри какая прелесть!
Она подошла к пакету и начала доставать детские вещи одну за другой.
— Видишь? Ползунки — совсем целые, только чуть выцвели. А эта распашоночка — смотри, какие рюшечки! А эти пинеточки — прямо как новые!
Марина чувствовала, как внутри неё что-то закипает. Она смотрела на этот ворох старья, пахнущий нафталином и чужой жизнью, и понимала, что больше не может молчать.
— Галина Петровна, — она говорила медленно, отчеканивая каждое слово, — нашим детям восемнадцать и шестнадцать лет.
Свекровь оторвалась от разглядывания очередной распашонки и посмотрела на Марину с искренним недоумением:
— Ну и что?
— Что «и что»? — голос Марины стал выше. — Зачем нам детские вещи? Наши дети давно выросли!
— Маринка, ты чего? — вмешался Андрей, чувствуя назревающий конфликт.
— Да она просто не понимает! — Галина Петровна обиженно надула губы. — Это же на будущее! Мало ли, внуки появятся. Или знакомым можно отдать. Или... ну, в хозяйстве всё пригодится! Соседка Вера Ивановна отдавала, жалко было выбрасывать. Вещи-то добротные!
— Пригодятся, — Марина почти задыхалась от возмущения. — Они пригодятся лет через десять, в лучшем случае! И вы хотите, чтобы я эти десять лет хранила старые ползунки?
— Марина, успокойся, — Андрей положил руку ей на плечо, но она отстранилась.
— Нет, я не успокоюсь! Галина Петровна, вы каждую неделю приносите что-то! Старые вазы, битую посуду, порванные занавески! У нас уже антресоли забиты вашими подарками! Мы не музей старины!
Повисла тяжёлая тишина. Галина Петровна побледнела, прижала руку к груди:
— Я... я же хотела помочь. Доброе дело делала...
— Мама, пойдём, я тебя провожу, — Андрей взял свекровь под руку, бросив на Марину укоризненный взгляд. — Не обращай внимания, она просто устала.
— Нет, я поняла, поняла, — Галина Петровна торопливо собирала сумку. — Значит, я со своим добром не нужна. Ладно. Только пакет оставлю, всё равно мне его некуда деть.
— Галина Петровна... — начала было Марина, но свекровь уже выходила за дверь.
Когда за ней закрылась дверь, Андрей повернулся к жене:
—Ты чего? Нельзя было помягче?
— Помягче? — Марина села на стул. — Я шесть лет «помягче»! Я улыбалась и кивала, когда она приносила эту рухлядь! Андрей, ну посмотри — ползунки! Детские ползунки!
— Ну и что, полежат на антресолях с остальным...
— Нет! — Марина встала. — Всё! Хватит!
Она схватила пакет и направилась к двери.
— Ты куда? — изумился Андрей.
— Выбрасывать. Немедленно.
Мусоропровод на их этаже всегда пах чем-то кислым и затхлым. Марина распахнула дверцу и, не колеблясь, запихнула туда пакет. Он полетел вниз с тихим шелестом, и Марина почувствовала странное облегчение. Будто с души свалился камень.
Вернувшись домой, она обнаружила Андрея на кухне. Он мрачно пил чай.
— Ты зря так, — сказал он, не глядя на неё. — Мама обидется.
— Я позвоню ей завтра, извинюсь, — Марина села напротив. — Но пусть больше ничего не приносит.
— Она просто такая. Ей кажется, что она помогает.
— Знаю, — Марина потянулась за его рукой. — Но я больше не могу.
Остаток дня прошёл спокойно. Вернулись дети, Дима взахлёб рассказывал о тренировке, Катя хвасталась новой причёской. За ужином было шумно и весело. Никто не вспоминал о ползунках.
А наутро их разбудил отчаянный звонок в дверь. Марина взглянула на часы — половина восьмого. Она накинула халат и пошла открывать, чувствуя тревогу.
На пороге стояла Галина Петровна. Но не та бодрая, улыбчивая свекровь, к которой все привыкли. Перед Мариной стояла бледная, с красными глазами женщина, за спиной которой маячил свёкор Виктор Николаевич. Он тяжело дышал, лицо его было красным, на лбу блестел пот.
— Пакет где? — Галина Петровна говорила каким-то чужим, севшим голосом.
— Какой пакет? — Марина не сразу поняла, о чём речь.
— Который я вчера принесла! С ползунками! Где он?!
— Я... — Марина осеклась, глядя на лицо свекрови. — Я выбросила. Галина Петровна, вы же сами понимаете, нам он не нужен был...
— Выбросила, — свекровь прошептала это слово и схватилась за дверной косяк. — Куда? Когда?
— Вчера, сразу после вашего ухода. В мусоропровод. А что случилось?
Виктор Николаевич издал какой-то странный звук — что-то среднее между стоном и всхлипом — и опустился на диванчик в прихожей. Голова его поникла, руки бессильно повисли.
— Витя, Витенька, — засуетилась Галина Петровна, — сейчас, сейчас, может быть, ещё не вывезли...
— Что происходит? — Андрей вышел из спальни, застёгивая рубашку. — Мам, пап, что случилось?
— Там были деньги, — выдохнула Галина Петровна, и голос её дрожал. — В ползунках. Витя копил... двести тысяч рублей... на лодку...
Повисла такая тишина, что Марине показалось, будто она оглохла. В ушах звенело. Она смотрела на свекровь, потом на свёкра, потом снова на свекровь, и не могла выдавить из себя ни слова.
— В ползунках? — наконец произнёс Андрей. — Мам, ты серьёзно?
— Я... — Галина Петровна всхлипнула. — Я нашла у него дома эти деньги! В кладовке, в коробке! Я же знала, что он копит на эту дурацкую лодку! Я хотела спрятать, чтобы он не растратил! Положила в ползунки, думала — кто додумается туда смотреть? И решила к вам перевезти, там безопаснее, Витя точно не найдёт...
— Три года, — Виктор Николаевич заговорил впервые, и голос его звучал глухо и страшно. — Три года я копил. По пять тысяч откладывал. Иногда и по десять, когда премии давали.
— Витенька, я же хотела как лучше! — Галина Петровна плакала теперь в голос. — Я думала, ты их спустишь на эту лодку, а они нам на ремонт нужны, на дачу...
— Ты не имела права! — взорвался Виктор Николаевич, и Марина впервые за все годы знакомства увидела его таким. — Это были МОИ деньги! Я их заработал! Я имел право сам решать, на что их тратить!
— Пап, успокойся, — Андрей присел рядом. — Давление поднимется. Мы сейчас во двор спустимся, может, мусор ещё не вывезли...
Они спустились все вчетвером. Рядом с мусорными контейнерами стоял дворник Иван Семёныч, старый украинец с седыми усами, и методично мёл двор.
— Иван Семёныч! — Галина Петровна буквально подбежала к нему. — Мусор отсюда когда вывозили?
— Та вчора ввечері, — дворник опёрся на метлу. — В семь часов машина приїжджала. Чого?
— Вчера? — голос Марины дрогнул. — Вы уверены?
— Та певно. Я ж сам контейнери виставляв. А що, шось важливе викинули?
— Двести тысяч рублей, — сказал Виктор Николаевич и рассмеялся как-то страшно. — Так, ерунда.
— Пане господи, — Иван Семёныч даже метлу выронил. — Та ви жартуєте?
— Он не шутит, — Галина Петровна уже не плакала, она стояла, обхватив себя руками, и смотрела на контейнер пустым взглядом.
— А на свалку можна поїхати? — предложил дворник. — Може, ще знайдете?
— На какую свалку? — Андрей вцепился в соломинку надежды. — Где она?
— За містом, кілометрів тридцять. Але там... — Иван Семёныч покачал головой. — Там гори сміття. Важко буде знайти.
Но они поехали. Все вместе, на двух машинах. Марина сидела на заднем сиденье и смотрела в окно, не видя проплывающий за ним пейзаж. Она чувствовала себя так, будто совершила убийство. Двести тысяч рублей. Чьи-то три года жизни, три года надежд и мечтаний, аккуратно спрятанные в детских ползунках.
Свалка встретила их запахом разложения и тучами ворон. Горы мусора уходили к горизонту. Где-то здесь, в этом царстве отходов, лежал пакет с ползунками.
— Это невозможно, — прошептала Марина, глядя на всё это. — Мы никогда не найдём.
— Надо попробовать, — Андрей уже лез в багажник за резиновыми сапогами. — Пап, ты оставайся в машине. С твоим давлением тебе нельзя.
Но Виктор Николаевич молча вышел из машины и направился к ближайшей куче мусора.
Они искали два часа. Разрывали пакеты, копались в отвратительной жиже, отгоняли ворон. Галина Петровна плакала и искала, искала и плакала. Марина работала молча, методично, словно автомат. Её руки в резиновых перчатках становились всё грязнее, на кроссовки налипала какая-то мерзкая слизь, но она продолжала искать.
Безнадёжно. Это было абсолютно безнадёжно.
— Всё, — сказал наконец Виктор Николаевич. — Хватит. Поехали домой.
В машине обратно никто не разговаривал. Галина Петровна тихо всхлипывала. Виктор Николаевич смотрел в окно, и лицо его было каменным.
Когда они высадили родителей у их дома, Марина выскочила из машины:
— Галина Петровна, Виктор Николаевич, я... мне так жаль. Я не знала, я не могла знать...
— Знаю, — кивнула свекровь, и в её голосе не было обвинения, только бесконечная усталость. — Ты не виновата. Это я... это я во всём виновата.
Виктор Николаевич даже не посмотрел на жену. Он просто молча пошёл к подъезду, сгорбленный, постаревший вдруг лет на десять.
— Витя! — позвала его Галина Петровна, но он не обернулся.
Дома Марина долго стояла под душем, пытаясь смыть грязь и чувство вины. Но вина не смывалась. Она осела тяжёлым грузом где-то в районе солнечного сплетения.
За ужином Андрей сказал:
— Мама звонила. Говорит, папа с ней не разговаривает.
— Совсем? — Марина отложила вилку.
— Совсем. Молчит. Как будто её нет.
— Боже, — Марина закрыла лицо руками. — Что же я наделала?
— Ты не виновата, — Андрей обнял её. — Кто ж мог подумать?
Но Марина чувствовала себя виноватой. Каждый день она звонила свекрови, спрашивала, как дела, говорила ли с ней Виктор Николаевич. И каждый день получала один и тот же ответ:
— Молчит. Как чужой.
Неделя. Две. Три. Месяц.
Виктор Николаевич не разговаривал с женой тридцать дней. Он готовил себе еду сам, ел, уткнувшись в газету. Смотрел телевизор в наушниках. Ложился спать, отвернувшись к стене. Как будто в квартире с ним жил призрак, а не живая женщина, с которой он прожил тридцать пять лет.
Галина Петровна осунулась, похудела. На щеках появились новые морщины.
— Я уже готова на коленях прощения просить, — говорила она Марине по телефону. — Но он даже не смотрит на меня. Марин, что мне делать?
— Не знаю, — честно отвечала Марина, и сердце её сжималось от боли. — Галина Петровна, может, к психологу обратиться?
— К какому психологу? — горько усмехалась свекровь. — Он со мной не разговаривает, а с психологом станет?
На тридцать первый день Марина поехала к свёкру на работу. Виктор Николаевич работал главным инженером на заводе, и она дождалась его в проходной.
— Виктор Николаевич, мне нужно с вами поговорить.
Он посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то — не злость, скорее, усталость.
— Говори.
— Это жестоко, — сказала Марина. — То, что вы делаете с Галиной Петровной.
— Она украла у меня три года жизни, — ответил он ровным голосом. — Три года я собирал по копейке, отказывал себе во всём. Знаешь, сколько раз я не пошёл с друзьями на рыбалку, чтобы сэкономить на бензине? Сколько раз не купил себе новых сапог, донашивал старые? А она взяла и...
— Она хотела как лучше!
— Она украла МОИ деньги! — в голосе Виктора Николаевича наконец появились эмоции. — Мы семью строили вместе, тридцать пять лет рядом, а она не считает нужным спрашивать моего мнения! Решила за меня, что мне лодка не нужна! Что ей лучше знать, как МНЕ жить!
— И вы решили, что месяц молчания — это справедливая плата? — Марина смотрела ему в глаза. — Виктор Николаевич, она умирает от этого молчания! Вы хоть видите, во что она превратилась?
— Пусть подумает над своим поведением.
— Она думает! Каждый день, каждую минуту! Галина Петровна рыдает ночами, не спит, осунулась вся! Вы хотите, чтобы она заболела? Или хуже?
Виктор Николаевич помолчал, глядя куда-то поверх её головы.
— Марина, я потратил три года своей жизни. И я имею право злиться.
— Имеете, — кивнула она. — Но не имеете права убивать человека своим молчанием. Это ваша жена. Мать ваших детей. Человек, с которым вы прожили полжизни. И да, она совершила ужасную глупость. Но она не со зла. Она действительно думала, что делает правильно.
— Ну и пусть живёт с этой мыслью.
— А вы хотите жить один? — Марина уже не сдерживалась. — Потому что если вы так будете продолжать, вы останетесь один! И никакой лодки это не стоит, Виктор Николаевич. Никакой!
Она ушла, не дожидаясь ответа. И не знала, дошли ли до него её слова.
А через два дня Галина Петровна позвонила и заплакала в трубку — но теперь это были слёзы облегчения:
— Он заговорил. Сегодня утром спросил, будет ли яичница. Просто так, обыденно. Марин, он заговорил!
Марина тоже плакала, слушая свекровь.
А ещё через неделю они приехали в гости — Галина Петровна с пирогами, Виктор Николаевич с шампанским.
— Это нам, — сказал он, открывая бутылку. — За то, что выжили в этом кошмаре.
— Прости меня, Витенька, — Галина Петровна в сотый раз повторяла эти слова.
— Прощаю. Но больше никогда не прячь от меня мои деньги. Никогда.
— Никогда, — покорно кивнула она.
— И ещё, — Виктор Николаевич посмотрел на Марину. — Больше ничего в этот дом не приносить. Ничего. Никаких ваз, занавесок, ползунков и прочего. Договорились?
— Договорились, — прошептала Галина Петровна.
А через месяц Виктор Николаевич купил лодку. Не такую, о которой мечтал, попроще. Взял в кредит.
— Но это моя лодка, — сказал он, проводя рукой по борту. — И никто не отнимет у меня право на мечту.
Марина стояла на берегу и смотрела, как свёкор отплывает на рыбалку. И думала о том, как странно порой складывается жизнь. О том, что в выцветших ползунках могут прятаться не только воспоминания о младенчестве, но и чужие надежды. О том, что чужой хлам иногда оказывается сокровищем. И о том, что молчание бывает страшнее любых слов.
А Галина Петровна больше никогда ничего не приносила. Совсем. Она приезжала с пустыми руками, и это было лучшим подарком, который она могла сделать.