— Я не хочу к отцу! — Лиза швырнула рюкзак на пол так, что застежки звякнули. — Скажи ему, что у меня живот болит. Или температура. Или что угодно!
Я отложила ноутбук, где только что вычитывала очередную статью про подростковые кризисы. Тринадцать лет, переходный возраст — вроде все по учебнику. Но раньше дочь просто обожала эти поездки к Андрею.
— Лиз, а что случилось?
— Ничего! — она развернулась к окну, пряча лицо. — Просто надоело каждые две недели таскаться через весь город. Вещи собирать... Может, я лучше дома останусь?
Тут я насторожилась по-настоящему. Лиза никогда не жаловалась на расстояния. Андрей сам забирал ее на своей новенькой BMW, купленной сразу после развода. Она с удовольствием собирала вещи, у него там была отдельная комната с балдахином над кроватью — мечта любой девочки-подростка.
— Садись. — Я похлопала по дивану рядом с собой. — Давай поговорим нормально. Что происходит?
Она нехотя подошла, плюхнулась рядом и буркнула:
— Мам, ну... я уже не маленькая. Мне тринадцать! Судья сказала, что я могу сама решать.
— Судья сказала, что ты можешь высказать свое мнение, а решение принимают взрослые. — Я взяла ее за руку. — И потом, Лизонька, твой папа имеет право тебя видеть. Он же тебя любит, скучает.
При слове "любит" дочь как-то странно дернулась, и я поняла — дело не в расстоянии и не в лени.
— Это из-за Надежды?
Лиза молчала, глядя в пол.
— Лиз?
— Она... — голос дрогнул. — Она постоянно лезет! "Лизочка, помоги накрыть на стол", "Лизочка, убери за собой", "Лизочка, не ешь в комнате". Я что, прислуга теперь? У меня дома мама есть!
— А папа что?
— Папа... — она сглотнула. — Папа улыбается и говорит: "Надюша старается, она хочет подружиться". А я не хочу! У меня есть мама, мне не нужна вторая!
Вот оно. Классика разведенных семей. Андрей так торопился устроить личную жизнь, что забыл — у ребенка тоже есть чувства.
— И это не все, — Лиза вдруг разозлилась, щеки покраснели. — В прошлый раз она зашла в мою комнату без стука! Сказала, что "просто проверяла, все ли в порядке". Мам, это моя комната! Папа же мне обещал, что там только я!
— Ты говорила с папой об этом?
— Пыталась. Он сказал, что Надежда "просто беспокоится". А потом они поссорились из-за меня, и я слышала, как она кричала, что я "неблагодарная" и "избалованная".
Слезы наконец побежали по щекам. Я обняла дочь, гладя по волосам, и почувствовала, как она вся дрожит.
— Мам, а еще... — голос стал совсем тихим. — Она говорит, что я много ем.
— Что?!
— Ну вот. Я беру вторую котлету или прошу добавки макарон, а она так на меня смотрит... И говорит: "Ой, Лизочка, ты уверена? Может, хватит? А то платья скоро не налезут". Или: "В твоем возрасте надо следить за фигурой, а то потом поздно будет".
Кровь бросилась мне в лицо. Моя дочь — худенькая, подвижная девочка, которая три раза в неделю ходит на танцы. Какие, к черту, платья не налезут?!
— Мам, я правда много ем? — Лиза посмотрела на меня заплаканными глазами. — Может, я действительно толстая?
— Лиза, послушай меня внимательно. — Я взяла ее лицо в ладони. — Ты не толстая. Ты нормальная, здоровая девочка, которая растет. В тринадцать лет нельзя сидеть на диетах, понимаешь? Это опасно.
— Но она сказала...
— Мне плевать, что она сказала! — я не сдержалась. — Она не врач, не диетолог и вообще не имеет права комментировать, сколько ты ешь!
Лиза снова заплакала, но на этот раз от облегчения.
— А вчера было еще хуже, — всхлипнула она. — Я уронила чашку. Случайно! Она разбилась, и Надежда стала кричать, что я "никудышная", что не умею даже посуду держать, что "в моем возрасте пора уже быть аккуратнее". А потом... — голос сорвался. — Потом сказала, что "неудивительно, что твоя мать так и не смогла семью сохранить, если воспитывает таких неумех".
Все. Хватит.
Я медленно выдохнула, считая до десяти. Потом до двадцати. Это не помогло.
— Лиз, иди умойся. А я сейчас позвоню папе.
— Мам, не надо! — она испугалась. — Они опять поссорятся из-за меня!
— Солнышко, они поссорятся не из-за тебя. Они поссорятся из-за того, что твой папа позволяет чужому человеку унижать собственную дочь. Это большая разница.
Дочь нехотя ушла в ванную, а я схватила телефон. Руки дрожали от ярости.
Андрей взял трубку на третьем гудке.
— Привет, я как раз собирался выезжать за Лизой...
— Она никуда не едет, — перебила я.
Пауза.
— Что? Оля, мы договаривались...
— Мы много о чем договаривались, Андрей. Например, о том, что наша дочь будет чувствовать себя комфортно в обоих домах. Но что-то пошло не так.
— О чем ты?
— О том, что твоя Надежда считает нужным комментировать аппетит Лизы. Говорить ей, что она много ест. Намекать, что она толстая. Это называется "пошаговая инструкция по созданию пищевого расстройства", если что.
— Оля, ты преувеличиваешь. Надя просто беспокоится о здоровье девочки...
— Беспокоится?! — я не выдержала. — Андрей, нашей дочери тринадцать лет! Она растет, ей нужно есть! А твоя жена устраивает ей публичное взвешивание каждый раз, когда Лиза берет добавку!
— Это не так...
— Это именно так! И знаешь, что еще? Она назвала нашу дочь "никудышной" за разбитую чашку. Чашку, Андрей! Которая стоит сто рублей в любом магазине!
Он молчал. Слишком долго молчал.
— Ты вообще в курсе, что происходит в твоем доме? — продолжила я. — Или ты настолько занят новой семейной идиллией, что не замечаешь, как твоя жена третирует ребенка?
— Надя не третирует...
— Надя заходит в комнату Лизы без стука. Надя комментирует ее внешность. Надя говорит, что "неудивительно, что мать не сохранила семью, если воспитывает таких неумех". Это ты называешь "не третирует"?
Тишина на том конце провода стала гробовой.
— Она это сказала? — голос Андрея изменился.
— Вчера. При Лизе. О разбитой чашке, если ты не понял контекст.
— Я... я не знал.
— Конечно, не знал. Потому что Лиза боится тебе рассказывать. Знаешь почему? Потому что каждый раз, когда она пытается пожаловаться, ты встаешь на защиту Надежды. "Она старается", "она хочет подружиться", "дай ей шанс". А дочь? Дочь должна терпеть?
Он тяжело дышал в трубку.
— Что ты предлагаешь?
— Для начала — разговор. Нормальный, взрослый разговор втроем. Без Надежды. Ты, я и Лиза. Она должна знать, что мы на ее стороне. Оба.
— Хорошо.
— И еще, Андрей. Ты либо ставишь Надежде границы прямо сейчас, либо забудь о визитах на ближайшее время. Я не позволю, чтобы мою дочь доводили до нервного срыва ради чьей-то новой семейной идиллии.
— Ты не можешь просто запретить мне видеться с ребенком!
— Могу. Судья учитывает мнение подростка. А Лиза сейчас рыдает в ванной и спрашивает, не толстая ли она. В тринадцать лет, Андрей! Хочешь объяснить суду, почему твоя дочь боится приезжать к тебе?
Долгая пауза.
— Я поговорю с Надеждой, — наконец сказал он. — Серьезно поговорю.
— Недостаточно. Ты должен поговорить с Лизой. Сегодня. Приезжай, но без Надежды. Мы сядем, выпьем чай и нормально обсудим, как дальше жить.
— Я буду через час.
Когда я положила трубку, руки все еще дрожали. Лиза выглянула из ванной — лицо красное, глаза опухшие.
— Он очень разозлился?
— Нет, солнышко. Он понял. Папа сейчас приедет, и мы все обсудим. Вместе.
— А Надежда?
— Надежда останется дома. Это наш разговор.
Дочь кивнула и снова забилась мне в объятия.
— Мам, прости, что из-за меня скандал...
— Тише. — Я поцеловала ее в макушку. — Это не скандал. Это защита. Некоторые битвы проигрывать нельзя. Особенно когда речь о собственном ребенке.
Через час раздался звонок в дверь. Андрей стоял на пороге с виноватым лицом и пакетом любимых Лизиных пирожных.
— Можно войти?
— Проходи.
Мы сели за стол втроем. Лиза молчала, теребя салфетку. Андрей смотрел на дочь так, будто видел ее впервые.
— Лизонька, — начал он. — Мама рассказала... Прости. Я правда не знал, что все настолько плохо.
— Пап, я пыталась сказать...
— Знаю. И я идиот, что не слушал. — Он провел рукой по лицу. — Я думал, что вы просто притираетесь. Что нужно время. Но это... это совсем другое.
— Андрей, — вмешалась я. — Вопрос не в Надежде лично. Вопрос в границах. Лиза не обязана терпеть комментарии о своей внешности или способностях. От кого бы то ни было.
— Я понимаю. — Он посмотрел на дочь. — Лиз, ты хочешь приезжать ко мне?
Она замялась.
— Хочу. Но не хочу, чтобы Надежда... ну, ты понял.
— Понял. Я с ней серьезно поговорю. Объясню, что ты — моя дочь, и никто не имеет права тебя критиковать. Если она не понимает — это ее проблемы, не твои.
— А если она опять...
— Тогда сразу звони мне. Или маме. И мы это прекратим. Договорились?
Лиза кивнула, и я увидела, как с ее плеч спала тяжесть.
Мы еще час сидели, пили чай, ели пирожные. Говорили о школе, друзьях, танцах — обо всем, кроме Надежды. И постепенно Лиза снова стала собой — смешливой, болтливой, живой.
Когда Андрей уезжал, я проводила его до двери.
— Спасибо, что приехал.
— Оля, я правда не хотел, чтобы так вышло.
— Знаю. Но теперь ты знаешь. И это главное.
Он кивнул и вышел.
А я вернулась к дочери, которая уже планировала, что наденет на следующие выходные к папе.
Некоторые битвы стоит проиграть. Но не эту. Никогда.