Свекровь «умирает» ровно в те минуты, когда чемодан уже застёгнут и такси почти под подъездом. Ольга давно научилась отличать настоящий страх от очень удобного спектакля. Игорь — почти научился. Почти.
— Игорь, ты понимаешь, что если сейчас опять сорвётся, я просто не знаю, как жить дальше в этой бухгалтерии, где люди в отпуск ездят как в магазин.
— Оля, давай без драматургии. Я сам на взводе.
Ольга говорит тихо, но у неё такой голос, что даже чайник на плите, кажется, выключается из уважения. Игорь ходит по комнате с паспортами в руках — так носят документы на квартиру, которые нельзя потерять ни при каких обстоятельствах.
Два чемодана стоят у двери. Один аккуратный, Ольгин. Второй — Игоря, который, как обычно, закрывается коленом и молитвой.
— Ты чек на багаж распечатал?
— Да распечатал я, распечатал. Всё по регламенту.
— Какому регламенту, Игорь? Мы не в твоём отделе.
— В жизни тоже должен быть регламент, Оля. Без регламента начинается цирк.
Ольга не спорит. Она уже знает, что цирк начнётся всё равно. Только в другой квартире.
С Валентиной Петровной этот трюк отточен до блеска.
Стоит им собраться куда-то вдвоём — не важно куда: к Ольгиной сестре, в санаторий по путёвке, просто на два дня в другой город, — у Валентины Петровны включается особый режим. Она звонит Игорю так, словно он не сын, а единственная кнопка на пульте от её жизни.
— Сынок, мне как-то не по себе.
— Мам, что случилось?
— Сердце не на месте.
— Мам, ты где?
— Дома.
Игорь сразу начинает говорить мягче. Голос у него становится таким, будто рядом с телефоном сидит не мать, а строгая комиссия.
— Оля, я на минутку.
— На минутку куда?
— К маме. Ну мало ли.
Ольга обычно делает вид, что это нормально. Даже улыбается иногда. Это её личный спорт: улыбаться там, где другая уже хлопнула бы дверью.
Первый раз они так и делают. Второй раз тоже. Третий раз Игорь уже не просто едет к маме — он летит, а в машине ругается на себя, на Ольгу, на «всю эту жизнь», где сын должен успеть везде, а лучше ещё и вовремя.
А потом наступает тот случай, когда отпуск срывается так красиво и дорого, что Ольга даже злиться не может. Она просто смотрит на экран телефона и не узнаёт цифры.
— Смотри, — говорит она Игорю. — Тут написано: удержание.
— Да я вижу.
— Это наш отпуск. Он уже удержан.
Игорь в этот момент сидит на краю дивана и выглядит так, словно его поймали на детской лжи, но наказали по-взрослому. Он пытается шутить, но получается плохо.
— Ладно, значит, судьба.
— Судьба у нас на возврате не принимает, — отвечает Ольга. — Судьба у нас невозвратная.
В этот раз они копят особенно долго.
Ольга откладывает в конверт, потом в приложение, потом опять в конверт — потому что в приложении деньги слишком легко тратятся на «ну давай возьмём получше, мы же заслужили». Игорь раз в неделю говорит, что надо жить, а не копить, и тут же просит Ольгу проверить, не подорожали ли билеты.
— Подорожали, — сухо сообщает Ольга. — Как всё в этой жизни.
— Тогда берём сейчас.
— Берём сейчас, — повторяет она так, словно подписывает приговор.
Они покупают билеты. Оплачивают отель. Выбирают места в самолёте, потому что Игорь не любит середину и «всё это колено в колено». Ольга для себя берёт маленькую радость: возможность не мыть посуду неделю и не слушать чужие советы.
Игорь в этот период звонит матери каждый день. Ольга не вмешивается. Она просто замечает, что Игорь начинает говорить с Валентиной Петровной так, будто ему опять восемь.
— Мам, ты точно нормально?
— Да нормально, сынок. Просто давление скачет.
— Ты таблетки пьёшь?
— Пью.
— Мам, ты одна?
— Одна. Мне, знаешь, одной не по себе.
Ольга слышит эту последнюю фразу и понимает, что она звучит не как просьба. Она звучит как крючок.
День вылета.
Ольга просыпается уже с ощущением, что кто-то сейчас позвонит и испортит праздник. Это ощущение давно живёт рядом с ней — навязчивый сервис, который нельзя отключить.
Игорь носится по квартире, проверяет документы, зарядки, распечатки. У него любимая фраза последних лет: «чтобы потом не бегать».
— Игорь, ты сейчас уже бегаешь, — говорит Ольга.
— Это подготовка, Оля. Это другое.
В девять утра звонит Валентина Петровна. Игорь берёт трубку так быстро, словно ждал именно этого.
— Сынок.
— Мам, привет.
— Мне плохо.
— В смысле плохо?
— В смысле совсем плохо. Я даже встать не могу.
Ольга видит, как Игорь меняется в лице. Он смотрит на чемоданы у двери, потом на часы, потом в пустоту — там уже строится привычная схема: «сейчас я к маме», «потом переносим», «деньги теряются», «Оля молчит».
— Мам, вызываю тебе скорую.
— Не надо мне никаких скорых, сынок. Я боюсь чужих людей. Приезжай ты.
Ольга берёт у Игоря телефон. Берёт спокойно, без рывков. Так берут нож, когда ребёнок играет на кухне.
— Валентина Петровна, здравствуйте, это Ольга.
— Оля, это ты?
— Это я. Вы сейчас одна?
— Одна. Мне плохо.
— Поняла. Сейчас к вам приезжает скорая, платная. И сиделка. Игорь переводит оплату, мы выезжаем в аэропорт.
Пауза такая, что Игорь даже перестаёт дышать.
— Какая сиделка? — наконец выдавливает Валентина Петровна.
— Обычная. С руками, с ногами, с опытом. Вы же сами говорили, что одной вам не по себе.
Валентина Петровна начинает говорить быстрее. У неё это всегда так: когда план рушится, скорость речи растёт.
— Ты что несёшь? Какая сиделка? Ты вообще понимаешь, что я мать? Я могу и правда…
— Валентина Петровна, — мягко перебивает Ольга, — вы не одна. К вам едут люди, которые знают, что делать, когда человеку плохо. Мы тоже знаем, что делать, когда нам плохо. Мы летим.
Игорь стоит и смотрит на Ольгу так, словно видит её впервые. Потом тихо говорит:
— Оля, а если правда?
Ольга уже устала бояться «а если». Она кивает на телефон:
— Тогда приедут те, кто умеет. А не ты с глазами испуганного кота.
Игорь всё равно срывается. Он надевает куртку, хватает ключи.
— Я хотя бы на пять минут заеду.
— Не заедешь, — говорит Ольга. — Ты сейчас начинаешь свой любимый сценарий. Сначала на пять минут. Потом на час. Потом мы переносим. Потом ты говоришь, что я не человек. Потом ты неделю ходишь виноватый. И мы опять копим.
Игорь открывает рот. Закрывает. У него внутри борются два человека: сын и муж. И оба почему-то уверены, что должны всем.
— Оля, она же не чужая.
— И я не чужая, — спокойно отвечает Ольга. — И ты себе тоже не чужой. Ты просто это забываешь.
В этот момент на телефон Ольги приходит сообщение. Не от свекрови. От Нины Семёновны, соседки снизу, которая умеет быть «просто в курсе».
«Оля, вы куда пропали? Я тут с Валей вчера виделась, она с девчонками у подъезда сидела, такая бодрая! Смеялась, рассказывала, какой у неё сынок золотой. Ты там держись».
Ольга перечитывает два раза. Потом третий — потому что мозг не сразу разрешает себе поверить.
— Игорь, подойди.
Она показывает экран. Игорь сначала не понимает, потом понимает — и у него становится такое лицо, словно его, взрослого мужчину, прилюдно поставили в угол.
— Вчера?
— Вчера, — подтверждает Ольга. — С девчонками. Смеялась.
Игорь садится на табурет. Не красиво, а будто упал.
— Она… Она мне вчера говорила, что ей одной страшно.
— Ей одной скучно, — поправляет Ольга. — Ей нужно, чтобы ты был зрителем.
Игорь долго молчит. Потом говорит тихо, почти себе:
— Значит, я правда как кнопка. Нажал — и прибежал.
Ольга не торопится его утешать. Сейчас не тот момент.
— Игорь, сейчас ты звонишь в платную скорую. Я заказываю сиделку. Мы выходим. Такси уже оплачено. И ты, пожалуйста, не делай вид, что это я тебя заставляю. Это ты решаешь.
Игорь смотрит на чемоданы у двери. На Ольгу. На свои руки.
— В рамках текущей ситуации, — вдруг произносит он своим офисным тоном, — решение выглядит разумно.
Ольга усмехается:
— Ты можешь говорить нормально, Игорь?
— Я так успокаиваюсь.
Платная скорая отвечает так бодро, словно это доставка пиццы.
— Адрес скажите.
— Сейчас.
— Возраст пациента?
— Семьдесят четыре.
— Жалобы?
— Плохо. Давление. Паникует.
— Поняла. Бригада выезжает. Оплата по ссылке.
Игорь платит, и у него дрожит палец — хотя сумма не космическая. Просто обидно платить за спектакль, который уже видел сто раз.
Сиделку Ольга находит через сервис. Быстро, без лишних разговоров. У неё сейчас всё работает на злости, а злость — очень организованная.
— Здравствуйте, нам нужно на две недели. Круглосуточно.
— К кому?
— К пожилой женщине. Она любит командовать.
— Поняла, — спокойно отвечает женщина на другом конце. — Командовать любят многие. Адрес?
Ольга диктует. Потом смотрит на Игоря:
— Телефоны выключаем в самолёте. И на отдыхе тоже.
— А если она…
— У неё сиделка. И скорая. И ещё есть подруги у подъезда.
Игорь медленно кивает. И вдруг говорит с непривычной злостью:
— А знаешь что? Выключаем.
Такси подъезжает ровно в тот момент, когда звонит Валентина Петровна — второй раз. Игорь берёт трубку. Голос у него уже другой. Не виноватый. Деловой.
— Мам, к тебе едет платная скорая. И сиделка.
— Какая ещё скорая, сынок, я не хочу!
— Мам, ты сказала, тебе плохо. Я реагирую.
— Мне плохо от вас!
— Тогда тем более пусть приедут. У них работа такая.
Валентина Петровна начинает плакать. Не истерично, а так, как умеют плакать люди, которые знают, что плач действует.
— Ты меня бросаешь.
— Мам, я не бросаю. Я лечу в отпуск.
Ольга слышит эту фразу и удивляется. Потому что Игорь никогда так не говорил. Он всегда говорил «мы не можем», «мы переносим», «мы потом». А тут — говорит прямо.
— Игорь, — шипит Валентина Петровна, — ты потом сам себе не простишь.
— Мам, — отвечает он, и голос у него становится почти усталым, — я уже много чего себе не прощаю. Хватит.
Он отключает звонок. Не драматично. Просто нажимает кнопку.
Ольга молча берёт его руку, сжимает один раз — как сигнал: «ты живой».
И они садятся в такси.
В аэропорту Игорь делает две попытки включить телефон. Ольга видит это по его пальцам.
— Не надо, — говорит она.
— Я просто посмотрю, не пишут ли от скорой.
— Ты сейчас не смотришь. Ты ищешь повод вернуться.
Игорь обижается. По-настоящему. Он даже отворачивается. Потом вдруг говорит:
— Ты знаешь, я иногда думаю, что ты жестокая.
Ольга медленно выдыхает:
— А ты знаешь, я иногда думаю, что ты удобный.
— Это как?
— Удобный для мамы. И неудобный для себя.
Игорь долго молчит. Потом вдруг говорит неожиданное:
— Оля, а если она и правда одна боится?
— Тогда ей нужен не ты. Ей нужен человек рядом. Ей нужен нормальный день. Нормальный распорядок. Не спектакль под наши билеты.
Игорь смотрит на табло, где их рейс. Потом на Ольгу.
— Ты понимаешь, что я сейчас будто предаю?
— Ты сейчас перестаёшь быть мальчиком, который бежит по первому зову. А предательство — это она сама придумает, как назвать.
Ольга говорит это без злости. У неё внутри уже не кипит. У неё внутри щёлкнул выключатель: либо они живут, либо они всю жизнь платят за чужие «мне плохо».
В самолёте Игорь выключает телефон первым. И это выглядит как маленький подвиг — тот, которому никто не аплодирует, но от этого он не становится меньше.
Ольга выключает следом. Потом аккуратно убирает оба телефона в сумку, застёгивает молнию.
— Всё, — говорит она. — Теперь пусть мир как-нибудь сам.
Игорь усмехается:
— Оля, ты сейчас звучишь как герой из сериала.
— А ты сейчас сидишь, как человек, который наконец-то в отпуске, — отвечает она.
Он смотрит на неё и вдруг смеётся. Нормально, живо. Без напряжения.
— Слушай, а если мама потом устроит концерт?
— Устроит.
— И что мы делаем?
— Делаем вид, что мы глухие. У нас отдых.
Игорь снова смеётся. И Ольга ловит себя на мысли, что ей впервые за долгое время легко рядом с ним. Не потому что он наконец-то «всё понял». А потому что он просто рядом. Не в бегах. Не на поводке.
Первые два дня Игорь просыпается и тянется к телефону. Потом вспоминает, что телефона нет. И ему становится тревожно — так бывает, когда кажется, что забыли выключить утюг.
Ольга не комментирует. Она наблюдает.
Игорь в какой-то момент говорит:
— Слушай, мне непривычно.
— Это нормально.
— Я всё время думаю, что там.
— Там сиделка. Там скорая. Там подруги. Там твоя мама, которая умеет жить без тебя, когда ей выгодно.
Игорь хмыкает:
— Ты знаешь, звучит грубо.
— Звучит честно, — отвечает Ольга. — Грубость тут ни при чём.
Они ходят, смотрят, тратят деньги не бездумно — потому что деньги у них счётные. Ольга ловит себя на привычке мысленно пересчитывать: вот это можно, вот это уже лишнее. И вдруг разрешает себе не контролировать каждую мелочь.
Игорь, наоборот, начинает контролировать себя. Он то и дело проверяет карманы, хотя там ничего нет.
— Игорь, ты сейчас как человек, который вышел из дома без ключей и всё время щупает карман, — смеётся Ольга.
— Мне кажется, я правда так живу, — отвечает он. — Без ключей.
И эта фраза ложится между ними тяжело. Потому что в ней не про карманы.
На пятый день Ольга вдруг вспоминает прошлые сорванные поездки так отчётливо, словно это было не «когда-то», а вчера.
Как Игорь стоял у двери с рюкзаком и говорил: «мама плохо себя чувствует». Как она молча садилась на кухне и считала, сколько они потеряли. Как она потом на работе улыбалась и говорила коллегам, что «ничего страшного, перенесли». Будто переносить можно не только рейсы, но и собственную жизнь.
— Игорь, — говорит она вечером, — ты ведь понимаешь, что это всё не только про отпуск?
— Я понимаю, — отвечает он. И впервые не спорит. — Я просто не знал, как иначе. У нас так всегда было. Если мама говорит — я бегу.
Ольга смотрит на него и вдруг видит не взрослого мужчину, а мальчика, которого учили: хороших сыновей любят, плохих — стыдят.
— Игорь, а ты помнишь, как мы первый раз из-за неё всё сорвали?
— Помню.
— Ты тогда сказал: «мама одна».
— Она всегда одна, — тихо отвечает Игорь. — Даже когда рядом люди. Она так умеет.
Ольга молчит. Потому что тут не поспоришь.
Возвращение не похоже на финал фильма, где все выходят из самолёта красивыми и обновлёнными. Они выходят обычными. С немного уставшими ногами. С покупками, которые надо как-то уместить в шкаф. С ощущением, что сейчас будет разговор.
Телефоны включаются уже дома, в прихожей.
Сообщений столько, будто они пропали без вести.
Валентина Петровна пишет голосовыми. Она любит голосовые. Они звучат всегда так, будто говорит не мать, а диктор трагической передачи.
«Сынок, ты где?»
«Игорь, ты меня убиваешь своим отношением».
«Оля, ты довольна? Ты разрушила семью».
Игорь слушает одно сообщение. Второе не слушает. Ольга видит, как у него сжимаются губы.
— Игорь, не надо.
— Я хочу понять, что она там делала.
Через час звонит сиделка. Голос спокойный, ровный — голос человека, который видит жизней больше, чем показывают в сериалах.
— Здравствуйте. Это по Валентине Петровне.
— Да, здравствуйте, — Игорь говорит осторожно. — Как она?
— Нормально. Ест. Спит. Ходит. Командует.
— Ей было плохо?
— Первый вечер плакала. Потом перестала. Говорила, что вы бессовестные. Потом начала просить сварить ей яйца, потом попросила включить ей передачу.
— А скорая?
— Приезжали. Сказали, что всё терпимо. Рекомендовали не нервничать. Она потом с подругой по телефону обсуждала, как вы «обнаглели».
Ольга закрывает глаза и смеётся. Не злобно. Просто от облегчения, которое наконец-то можно себе позволить.
Игорь сидит молча.
— Игорь?
— Я слушаю.
— Вам ключи от квартиры вернуть? Я завтра захожу за вещами.
— Да. Спасибо вам. И простите.
— За что? За жизнь? — спокойно отвечает сиделка. — У меня таких Валентин Петровн много. У каждой своя песня.
Игорь кладёт трубку и долго смотрит на стол.
— Оля, — говорит он наконец, — она была в порядке.
— Конечно была, — отвечает Ольга. — Просто зрителей не было.
К Валентине Петровне они заходят на следующий день. Не потому что боятся. А потому что это всё равно мать, и Игорь не из тех, кто умеет сказать «всё, прощай». Он умеет по-другому: прийти и выдержать разговор.
Валентина Петровна открывает дверь сама. Стоит на пороге в халате, с лицом человека, которого предали на государственном уровне.
— Ну здравствуйте, путешественники.
— Мам, привет, — Игорь говорит ровно.
— Ты где был?
— В отпуске.
— А мать твоя тут одна умирала.
Ольга молчит. Игорь молчит. Валентина Петровна ждёт привычной сцены: чтобы Игорь начал оправдываться, чтобы Ольга виновато отвела глаза, чтобы можно было победить.
Но сцены нет.
— Мам, — говорит Игорь, — к тебе приезжала скорая. Мы оплатили. У тебя была сиделка. Мы оплатили. Ты одна не была.
— Ты мне чужих людей в дом привёл!
— Ты сама сказала, что тебе плохо, — отвечает Игорь. — Я реагирую. Не так, как тебе удобно, а так, как правильно.
Валентина Петровна открывает рот. Потом закрывает. Её взгляд мечется по ним — она ищет старую кнопку и не находит.
— А вы телефоны зачем отключили?
— Потому что иначе я бы сорвался, — неожиданно честно говорит Игорь. — И опять всё бы сорвалось.
— То есть ты выбираешь её, а не мать?
— Я выбираю себя, — отвечает Игорь и сам удивляется своим словам.
Ольга смотрит на него и понимает: вот оно. Не громкое. Не красивое. Просто случилось.
Валентина Петровна фыркает:
— Ну и живите. Только потом не прибегайте, когда мне и правда станет плохо.
Ольга наконец подаёт голос. Спокойный, даже чуть насмешливый:
— Валентина Петровна, если вам и правда станет плохо, вы звоните не Игорю, а в скорую. Мы уже проверили — это работает.
Свекровь смотрит на Ольгу так, будто та сказала что-то неприличное на семейном празднике.
— Умная стала.
— Я просто устала, — отвечает Ольга. — И деньги устали тоже.
Игорь вдруг достаёт из кармана бумажку.
— Мам, тут чеки. Скорая. Сиделка.
— Зачем мне чеки?
— Чтобы ты понимала, сколько стоит твоё «мне плохо».
Валентина Петровна берёт бумажку, и у неё на секунду дрогает лицо. Не жалость. Скорее раздражение, что спектакль оказался платным не только для зрителей.
— Игорь, ты совсем уже…
— Мам, я просто взрослый.
Они выходят из квартиры Валентины Петровны не победителями, а уставшими людьми, которые наконец-то перестают жить в режиме ожидания звонка.
В лифте Игорь молчит, потом вдруг говорит:
— Оля, мне стыдно.
— За что?
— Что я столько лет бегал. И тебя втягивал.
— Ты не специально, — отвечает Ольга. — Ты просто так привык.
Игорь кивает. Потом усмехается — устало, по-доброму:
— Слушай, а ведь сиделка нормально справлялась.
— Справлялась, — подтверждает Ольга.
— Мам… она даже ей понравилась, кажется.
Ольга поднимает бровь:
— Это с чего ты взял?
— Видел на кухне список. Прямо на листочке. «Попросить Наташу купить творог. Попросить Наташу разобрать шкаф. Попросить Наташу поменять лампочку».
— Наташа — это сиделка?
— Ага.
Ольга не сдерживает смех:
— То есть твоя мама нашла новый формат. Командовать можно без тебя.
— Похоже на то, — Игорь говорит и не выглядит несчастным. Скорее удивлён. — И знаешь, мне даже легче.
Ольга открывает дверь своей квартиры, заходит, ставит сумку.
— Легче тебе, а платить кто будет?
— В рамках бюджета обсудим, — автоматически отвечает Игорь и тут же смеётся. — Прости, сорвалось.
Ольга тоже смеётся. И в этом смехе есть и облегчение, и тревога. Потому что Валентина Петровна не из тех, кто сдаётся. Она из тех, кто перенастраивается.
Телефон Игоря вибрирует. Сообщение от матери. Одно короткое, без голосовых — будто она тоже учится новому.
«Сынок, Наташа сказала, что может приходить ещё. Ты ведь не против».
Игорь смотрит на экран. Потом на Ольгу.
— Что отвечаем?
— По регламенту, — говорит Ольга. — Сначала считаем, потом соглашаемся.
Игорь кивает и почему-то выглядит почти спокойным. Как человек, который наконец-то понимает: чувство вины не должно быть главным навигатором.
А у Валентины Петровны, судя по всему, появляется новая роскошь. Зрители не нужны, когда есть персонал.